Луна

Кратер Шеклтона. Лунный полигон «Гелиос-1». 2031 год.

Луна появилась в иллюминаторе как серый диск, изъеденный оспинами кратеров, — и Павел подумал, что ничего красивого в ней нет. Не было той романтики, которую он помнил по детским книжкам: ни серебряного света, ни загадочного сияния. Только камень, пыль и вакуум — и где-то внизу, на южном полюсе, крохотная точка, ради которой они летели четыре дня.

Посадочный модуль вошёл в тень кратера, и температура за бортом упала до минус ста восьмидесяти. Павел видел это на приборах, но не чувствовал: внутри было двадцать два градуса, пахло пластиком и рециркулированным воздухом. Гришин сидел рядом, пристёгнутый к креслу, и смотрел в тот же иллюминатор — с тем выражением на лице, которое бывает у людей перед чудом.

— Красиво. — Голос у Гришина был глубже, чем следовало бы для молодого парня. — Дно кратера не видело солнца миллиарды лет. Там лёд. Настоящий водяной лёд.

— Там работа, — ответил Павел. — Лёд подождёт.

Посадка прошла тихо, почти нежно — как если бы гигантская рука поставила корабль на пепел. Двигатели отработали финальный импульс, амортизаторы приняли удар, и вокруг снова стало слышно только дыхание в шлеме и щёлканье клапанов. Пыль поднялась и легла — медленнее, чем на Земле, потому что здесь гравитация была в шесть раз слабее.

Павел отстегнул ремни и посмотрел в иллюминатор. Снаружи был лунный пейзаж: серая равнина, усыпанная мелкими камнями, и на горизонте — острые пики, залитые вечным солнечным светом. Там, на этих пиках, уже стояли гелио-башни с арсенид-галлиевыми ячейками, и от них тянулись сверхпроводящие кабели вниз, в тень, к куполу завода «Точка Ноль».

Купол был виден отсюда как белая полусфера, похожая на половинку яйца, положенную на серый песок. Пятьсот квадратных метров под кевларовой оболочкой, защищённой от микрометеоритов и радиации. Рядом с куполом двигались роботы — издалека они казались муравьями.

Гришин проверил панель. — Шлюз готов. Давление стабильно. Температура в норме.

— Поехали, — ответил Павел.

Они вышли через боковой люк — сначала Павел, за ним Гришин — и впервые ступили на лунную поверхность. Павел сразу двинулся к куполу, проверяя радиосвязь и сверяясь с планом. Но Гришин остановился.

Мир изменился в один момент. Скафандр весил сто двадцать килограммов на Земле, но здесь — только двадцать, и двигаться было непривычно легко, почти невесомо. Каждый шаг становился скачком, каждое движение — полётом. Пыль под ногами была мелкой, как тальк, и прилипала к ботинкам, оставляя чёткие следы на девственной поверхности.

Гришин посмотрел вниз — на свой след в пыли. Шестьдесят один год назад Армстронг оставил первый отпечаток на этом мёртвом мире, и тогда человечество сделало шаг ради флага и престижа. Теперь они стояли здесь, чтобы построить завод — чтобы запустить машину, которая будет расти без остановки, чтобы превратить пыль и камни в будущее.

Он сделал второй шаг, третий — и понял, что улыбается так широко, что скулы заныли. Через гермошлем было слышно только его собственное дыхание и слабый гул вентиляторов, но в этой тишине было что-то торжественное, почти священное. Он был на Луне. После всех лет учёбы, после бессонных ночей над диссертацией, после Ганьсу — он стоял на поверхности другого мира.

— Гришин, не отставай, — раздался в наушниках голос Павла. — У нас расписание.

Гришин догнал его в несколько прыжков.

У шлюза купола их встретили двое.

Виктор выглядел так, будто не высыпался неделями: серое лицо, короткие волосы взъерошены, но взгляд цепкий. Рядом с ним стояла Вайшали — более худая, чем три года назад в Ганьсу, с короткими волосами и той же усталостью в глазах. Оба в одинаковых серых комбинезонах, оба с планшетами в руках.

Виктор не улыбнулся, не протянул руку — просто кивнул и сразу перешёл к делу: — Пять мегаватт на пике. Девять тонн металла за неделю. — Он смотрел не на Павела, а куда-то мимо, на купол. — Работает.

Вайшали стояла рядом, листая что-то на планшете. Подняла глаза: — Пятьдесят шесть роботов. Координация — девяносто шесть процентов. — Она помедлила. — Лучше, чем в Ганьсу.

— Мелочи? — спросил Павел, помня фразу из отчётов.

Виктор и Вайшали переглянулись — тем коротким взглядом, который за три года вместе заменил им целые разговоры.

— Есть, — сказала она. — Расскажем внутри.

Гришин шагнул вперёд, разглядывая купол снаружи. Белая оболочка была покрыта тонким слоем пыли, и в местах соединения панелей виднелись швы герметика. Рядом стоял Кентавр — шестиногий робот с манипуляторами вместо передних конечностей — и методично перебирал контейнеры, сортируя их по маркировке.

— Он сам решает, что куда? — спросил Гришин.

— Автономно, — ответила Вайшали. — Задержка сигнала — две с половиной секунды в одну сторону. Пока оператор увидит проблему и пошлёт команду, пройдёт пять секунд. Робот за это время успеет упасть в кратер. Так что они думают сами, а люди подключаются только в сложных случаях.

— Вы вдвоём руководите базой?

— Не вдвоём, — ответил Виктор. — Я — системы и оборудование. Вайшали — алгоритмы и координация роботов. Плюс двенадцать операторов с Земли по сменам. Но здесь, на месте, да — мы вдвоём.

— Как экипаж космического корабля, — заметил Гришин с лёгкой насмешкой. — Капитан и штурман.

Вайшали улыбнулась — коротко, одними уголками губ. Экипаж. Три года назад на полигоне в Ганьсу она думала, что справится одна. Теперь знала: Виктор был больше, чем экипаж. Он был её опора — тот, кто держал, когда она сомневалась, кто видел в железе то, чего не видели её алгоритмы. Без него она бы не справилась.

Жилой модуль был пристыкован к производственному куполу сбоку — герметичный цилиндр с панорамным окном во всю стену. Внутри было тесно, но уютно: два рабочих места, откидные койки, запах кофе и пластика. Павел снял шлем и вдохнул — после скафандра воздух казался почти свежим.

За окном разворачивался цех. Виктор подвёл их к стеклу и начал показывать — как экскурсовод в музее, только этот музей был живым. Роботы, печи, конвейеры. Завод работал сам, без людей внутри. Павел приложил руку к стеклу — даже здесь чувствовалось тепло. Там, за стеной, в нескольких метрах, текла река расплавленного камня. Лунный реголит превращался в металл — просто, буднично, как будто так и должно быть.

Гришин смотрел на стапель в дальнем углу цеха, где манипуляторы собирали что-то большое и угловатое. Это был робот — Кентавр, но не такой, как те, что работали снаружи. Грубее, тяжелее, со сварными швами вместо аккуратных соединений.

— Кентавр-М, — сказал Виктор, проследив его взгляд. — Местное производство. Через сорок восемь часов выйдет на поверхность. Через неделю — соберёт ещё одного такого же.

Гришин усмехнулся — коротко, одними губами:

— Инструмент, не самоцель, — процитировал он сам себя. — Но красивый инструмент, чёрт возьми.

Павел смотрел на недостроенного робота и понимал, что видит начало чего-то огромного. Один робот строит другого, тот — третьего. Экспонента. А потом — Меркурий. На Земле это уже почувствовали. Тысячи стартапов строили планы, которые ещё год назад казались безумием: превращать свинец в золото — не метафорически, а буквально, через управляемые ядерные реакции; выращивать здания из семян, чтобы они сами себя чинили и росли вместе с городами. Бесплатная энергия снимала ограничения, которые человечество считало законами природы.

Они прошли к командному посту — четыре рабочих места, мониторы, графики. На экранах мелькали зелёные индикаторы. Всё штатно. Всё по плану.

Виктор подвёл Павла к своему терминалу и указал на строчку, помеченную жёлтым: «Шлюз №2, калибровка, дрейф 0.27%».

— Второй день, — сказал он. — В допуске, но тренд нехороший. Ждали вас, чтобы решить, что с этим делать.

Вайшали подняла голову от соседнего терминала:

— У меня то же самое. Три Кентавра показывают странные паттерны координации. Разные участки, одна картина. — Она развернула экран к Павлу. Оранжевые маркеры мигали в разных точках карты. — Это не железо. Это что-то в поведении.

Павел посмотрел на экран, потом на Виктора. Ноль двадцать семь процента — это ничто. Мизерное отклонение, которое могло объясняться чем угодно: температурными деформациями, накопленной погрешностью, просто шумом в данных.

— Пока в допуске — наблюдаем, — сказал он. — Если тренд продолжится — тогда и будем решать.

Первые двое суток прошли в рутине. Гришин изучал системы — логи, оборудование, алгоритмы координации роботов. Его аналитический ум жадно впитывал каждую деталь. Павел занимался операционкой: графики, отчёты, согласования с Землёй. Иногда выходил на поверхность — просто чтобы посмотреть, как Кентавры монтируют новые солнечные панели на западном пике, откуда открывался вид на бескрайнюю серую равнину и далёкий горизонт, изогнутый сильнее, чем на Земле.

Виктор сидел за телеметрией. Он следил за каждым роботом, за каждым датчиком, за каждым отклонением от нормы — и записывал всё в свой журнал. Павел видел, как он это делает: методично, без эмоций, с почерком врача, который ведёт историю болезни.

Связь с Землёй приходила каждые четыре часа. Валерий — отец Виктора, научный руководитель проекта — всегда был на линии. Он спрашивал про технические детали, обсуждал с Гришиным аналитику, сверял графики с Павлом — но иногда, в конце сеанса, когда все уже отключались, оставался один на один с сыном.

— Как ты? — спрашивал Валерий. Его лицо на экране было усталым, но глаза — живыми. — Не только дела. Как ты себя чувствуешь?

— Нормально, — отвечал Виктор. И это была правда, но не вся правда.

На второй вечер — если можно назвать вечером время, когда за окном всегда одинаковая тьма — Павел не мог уснуть. Он лежал в жилом модуле, смотрел в потолок и слушал гул системы жизнеобеспечения.

Дверь открылась, и вошёл Гришин. Он был в комбинезоне, уставший после двенадцатичасовой смены, но улыбался.

— Не спишь? — спросил он, садясь на соседнюю койку.

В руках Гришина была фотография — маленькая, распечатанная на бумаге.

— Думаю, — ответил Павел, разглядывая лицо молодой женщины на снимке.

Гришин протянул ему фотографию. — Сестра. Аня. Она учится на врача. Хочет работать в космической медицине.

— Расскажешь ей про Луну?

— Уже рассказываю. — Гришин улыбнулся. — Пишу ей каждый день. Она говорит, что я хвастаюсь.

Тишина. За стенкой гудела система жизнеобеспечения — монотонно, успокаивающе.

— Знаешь, что меня удивляет? — Гришин лёг на спину, глядя в потолок. — Не то, что мы здесь. Не то, что это работает. А то, что это кажется… обычным. Как будто так и должно быть.

— Так и должно, — ответил Павел. — Мы к этому шли.

Утром третьего дня Виктор снова пришёл с отчётом. Он говорил отрывисто, напряжённо: тот же паттерн, шлюз номер два, дрейф калибровки — уже три десятых процента, третий день подряд. Павел перевёл взгляд на панель. Жёлтая метка всё ещё была жёлтой — технически в допуске.

— Мы и так опаздываем на полгода, — сказал Павел, не отрываясь от данных. — Если начнём останавливаться на каждую мелочь…

— Это не мелочь. — Виктор не повысил голос, но интонация изменилась. — Это тренд. Тренды не появляются сами по себе. — Он предложил полную диагностику шлюза, ревизию программного обеспечения. Двенадцать часов.

Павел подумал о графике, о Кондрашове, который ждёт отчёта, о всех тех людях на Земле, которые смотрят на этот проект и ждут результатов. — Запрос на дополнительную проверку — отклонён. Работаем по плану.

Виктор выдержал его взгляд. Потом достал журнал, написал что-то мелким почерком, сказал «Записал» и вышел, не оглядываясь.

Гришин задумался. — Может, стоит послушать? Виктор видит что-то, чего мы не замечаем. — Но Павел покачал головой. — Нет времени на каждую мелочь. — В глубине души что-то царапнуло. Он вспомнил слова Валерия Петровича: «Слушай инженеров. Особенно тех, кто говорит „нет”». Он не послушал.

На четвёртый день была запланирована рутинная проверка внешних шлюзов. Павел и Гришин должны были выйти вместе, но в последний момент Павла вызвали на связь с Землёй — незапланированный сеанс, срочный запрос из Москвы по согласованию бюджета, который мог подождать до вечера, но почему-то не подождал. Гришин махнул рукой: «Я начну, догонишь». Он любил выходить на поверхность — лунный пейзаж и та особая тишина, которая была не тишиной, а полным отсутствием звука.

Снаружи Гришин работал у сервисной панели шлюза. Кентавры передавали инструменты, Пауки держали освещение, и на пульте внутри купола мелькали зелёные индикаторы. Всё шло штатно. Гришин думал о письме, которое напишет сестре вечером — о том, как выглядит Земля отсюда, маленькая и хрупкая, висящая над горизонтом. Аня будет смеяться и говорить, что он хвастается. Он улыбнулся под стеклом шлема.

На пульте что-то мигнуло, и Павел нажал кнопку рации. — Виктор, вижу микроотклонение. Шлюз номер два. — Да, — ответил Виктор. — Тот же паттерн, что и раньше. — Он помедлил. — Павел, это тренд.

Павел открыл рот, чтобы ответить — и в этот момент зелёные индикаторы на мониторе начали гаснуть. Один. Другой. Третий. Как будто кто-то выключал их по очереди, неторопливо, с расстановкой.

— Давление… — Виктор осёкся. — Паша, внутренний клапан…

Павел увидел это раньше, чем Виктор успел договорить: показатели шлюза номер два поползли в красную зону — сначала медленно, потом резко.

Гришин стоял спиной к камере. Он не видел, что происходит.

— Гришин! — Павел закричал в рацию. — Серёжа! Отойди от шлюза!

Три секунды задержки. Сигнал идёт через ретранслятор, отражается от антенны, возвращается обратно. Три секунды — целая вечность.

Гришин обернулся. На лице — недоумение.

Шлюз выдохнул.

Павел видел это в замедленной съёмке: как воздух ударил Гришина в спину, как его бросило на панель, как натянулся диагностический кабель. Он слышал хруст — или ему казалось, что слышал, хотя звук не мог пройти через вакуум. Он видел, как Гришин попытался зажать брешь рукой — бесполезно, дыра была размером с кулак. Он видел, как тот обернулся к камере, и в его глазах было не отчаяние — удивление. Чистое, детское удивление: как это возможно? Я же всё делал правильно.

Павел бросился к выходу. Ноги не слушались — ватные, чужие. Он схватился за край пульта, чтобы не упасть.

Виктор перехватил его у двери — бледный, но спокойный. — Внешний шлюз заблокирован. Автоматика. Ты не выйдешь.

— Перекрыть! — Голос вырвался хриплым, надломленным криком. — Перекрыть второй контур!

— Перекрыт. — Виктор не отвёл взгляда. — Паша, там уже ничего нельзя сделать.

На мониторе показатели жизнедеятельности Гришина уходили в ноль. Пульс. Давление. Температура. Одна линия за другой становилась плоской, как горизонт за окном.

Павел стоял и смотрел. Он не мог отвернуться. В голове — пустота, белый шум. Вчера вечером Серёжа показывал ему фотографию сестры. «Она хочет работать в космической медицине, — говорил он. — Может, прилетит сюда когда-нибудь». И улыбался — той улыбкой, которая теперь застыла под стеклом шлема, там, снаружи, в вакууме.

Тишина растянулась. За панорамным окном роботы продолжали работать — крабы передавали контейнеры, кентавры монтировали панели. Машины не знали, что человек умер. Виктор начал говорить что-то про протокол, констатацию — но Павел не слушал. Он отвернулся от экрана, руки дрожали, в ушах звенело. Он думал: это я. Я отклонил запрос на проверку. Я сказал «работаем по плану». Я.

Следующие часы слились в одно тягучее пятно. Павел помнил их урывками: как заполняли протокол, как передавали на Землю, как ждали ответа, который ничего не мог изменить. Потом были официальные слова — «сбой системы герметизации», «человеческий фактор не установлен», «проводится проверка» — и неофициальные: «несчастный случай», «молодой — сам полез», «бывает».

К вечеру Павел сидел в модуле, не снимая перчаток. Пальцы не слушались — не от холода, а от чего-то другого. На столе лежал журнал Виктора. Он положил его перед ним без единого слова. Внизу — прежний почерк: «Запрос на дополнительную проверку — отклонён».

Он читал эту строчку снова и снова. Отклонён. Он отклонил. Он мог согласиться, мог потратить двенадцать часов на диагностику, мог послушать Виктора — но не послушал. И теперь Сергей Гришин лежал в медицинском отсеке под белой простынёй, а его сестра Аня ещё не знала, что больше не получит писем.

Виктор вошёл без стука. За ним — Вайшали, бледная, с лицом человека, который почти не спал последние сутки. Оба положили на стол планшеты с данными. Два независимых источника.

Виктор говорил ровно, но Павел видел, как побелели его пальцы на краю планшета.

— Я проанализировал логи. Это не случайность. — Виктор сжал губы. — Система была скомпрометирована. Ещё на Земле, задолго до запуска. Кто-то ждал момента.

Вайшали открыла свой планшет. На экране — поведенческие логи роботов, три Кентавра, оранжевые маркеры.

— Роботы пытались предупредить. — Её голос был тихим, но твёрдым. — За двенадцать часов до аварии нейросети зафиксировали аномалию в паттернах координации. Три робота запросили диагностику шлюза номер два. Запрос проигнорирован — технически в допуске. — Она подняла глаза на Павела. — Но роботы видели то, чего не видели люди. Они учились на тысячах сценариев, и этот сценарий был в их базе как угроза.

Павел не сразу понял. Потом до него дошло.

— Ты хочешь сказать…

— Это было покушение. — Виктор выдержал его взгляд. — Кто-то знал расписание работ. Кто-то выбрал именно этот день. И этот шлюз.

Вайшали добавила, глядя в стол:

— Я должна была настоять сильнее. Остановить работы. Не принимать отказ. — Она сжала планшет. — Я видела аномалию и записала в журнал. Этого недостаточно.

— Но… почему Гришин? — Не Гришин. — Виктор покачал головой. — Ты. Ты должен был выйти первым. Ты должен был стоять у того шлюза.

Павел вспомнил незапланированный сеанс связи. Срочный запрос по бюджету, который требовал немедленного ответа. Пять минут задержки. Случайность или расчёт?

— Кто? — Павел едва узнал свой голос. — Не знаю, — ответил Виктор. — Пока. Но кто-то на Земле нажал на кнопку.

Вечером пришла связь с Земли. Валерий был на экране — постаревший за эти дни, осунувшийся. Он уже знал. Виктор сидел перед терминалом, Павел стоял за его плечом.

— Я видел запись, — голос Валерия был тихий, надломленный. — Я видел, как он упал.

— Папа… — голос Виктора дрогнул.

— Не надо. — Валерий поднял руку. — Я не виню тебя. Я виню себя. За то, что доверял. За то, что не проверил. За то, что привёл тебя в этот проект.

Пауза затянулась — связь шла с задержкой в две с половиной секунды, и каждое молчание казалось вечностью.

Валерий потёр глаза. — Я написал два письма. Одно — тебе. Придёт завтра. Второе — в Центр. — Что во втором? — Только одно предложение. — Лицо Валерия смягчилось, и на мгновение он снова стал похож на того отца, которого Виктор помнил с детства. — «Похороните меня на Луне».

Виктор не понял. Или понял, но не хотел признавать.

— Папа, ты…

— И ещё. — Валерий помолчал. — Не доверяй слепо. Даже мне.

— Береги себя. — Валерий наклонился к камере, и лицо его было серым от усталости. — Вернёшься — поговорим. О многом.

Экран погас. Виктор долго смотрел на чёрный экран. Отец выглядел постаревшим — но не только. Что-то было в его голосе, чего раньше не было. Тревога? Или предчувствие?

Виктор и Вайшали пришли на следующий день. Оба с папками распечаток. Оба не спали всю ночь — Павел видел это по их глазам, по движениям, по тому, как они держали чашки с кофе. Два независимых расследования.

— Бэкдор. — Виктор произнёс это слово так, будто оно обжигало язык. — Ещё на Земле. Ещё до запуска. — Он разложил распечатки веером. — «ТехСтандарт». Прошли все проверки. А за два месяца до этого — контракт из Дубая. Сорок семь миллионов за «оптимизацию». — Apex Advisory. — Павел замер. — Я их нашёл. Ещё до отлёта, в двадцать седьмом. Сорок семь миллионов через Дубай, дальше — Сингапур, дальше — Nexus Energy Partners, американский фонд. Я думал, это просто отмывание денег. — Он посмотрел на распечатки Виктора. — Но если они связаны с ТехСтандартом…

Вайшали открыла свою папку — логи нейросетей, поведенческие паттерны, подсвеченные маркером фрагменты кода. — Триггер в софте. — Она показала на планшет. — Модуль группового поведения. Тот же «ТехСтандарт». Активация по времени, координатам, присутствию человека. — Вайшали подняла глаза. — Это целевое убийство.

— Это не просто деньги. — Павел встал, прошёлся по модулю. — Nexus Energy Partners — венчурный фонд с госконтрактами США. Год назад я думал: откат, коррупция, обычная грязь. Но если они платили за бэкдор в роботах… — Он остановился. — Это не коррупция. Это операция. И бэкдор внедрили на нашей стороне. Кто-то изнутри передал им информацию.

— Кто? — спросил Виктор.

Павел не сразу ответил. Он потёр переносицу — жест усталости и злости одновременно. — Пока не знаю. Кто-то с доступом к цепочке поставок. Кто-то, кто знал расписание работ на базе. — Он помолчал. — Это не просто саботаж. Это целевое убийство. Они знали, что я выйду к тому шлюзу. Знали время.

— Утечка изнутри, — сказала Вайшали.

— Да. Но кто? — Павел вздохнул. — У меня есть финансовый след. Американские деньги, офшоры, прокладки. Но это только половина. Нужен человек, который связывает нас с ними. Пока его нет — у нас ничего нет.

— К кому с этим идти? — спросил Павел.

— К Булатову, — ответил Виктор. — Он предупреждал о внутренних врагах. Он поверит.

Вайшали стояла у двери модуля, молча слушая разговор.

— Мы идём с тобой, — сказала Вайшали. Не вопрос — утверждение. Виктор добавил, что они свидетели, что они видели аномалии первыми и запрашивали проверку.

Павел покачал головой. — Это опасно. Тот, кто за этим стоит, пытался убить меня — он попытается снова.

Вайшали шагнула вперёд, и её голос был твёрдым, без дрожи: — Мы уже потеряли коллегу. Серёжа погиб, потому что мы записали предупреждения в журнал и отступили. Больше не отступим.

Виктор посмотрел на неё — на впалые щёки, на упрямый наклон подбородка, на знакомую морщинку между бровями. За три года он изучил это лицо лучше своего собственного. В её взгляде была не злость и не страх. Решимость. Та, которая не отступает.

Виктор кивнул. — Если Булатов услышит только Павла, он может усомниться. Но если придём втроём — с финансами, телеметрией и кодом — это уже не паранойя. Это доказательства.

Павел посмотрел на них — на двух усталых людей, которые почти не спали последние дни, расследуя убийство коллеги. Они правы. Это их борьба тоже. — Хорошо. Втроём.

Похороны Гришина провели на третий день после его смерти. Это была первая могила на Луне — простая плита из лунного камня, обработанная на том самом заводе, который Гришин помогал строить. На плите — имя, даты, координаты кратера Шеклтона.

Павел стоял у могилы в скафандре, глядя на серую поверхность и чёрное небо. Рядом стояли Виктор и Вайшали — неподвижные, прямые. Её рука в перчатке скафандра нашла его руку, и они простояли так до конца — две фигуры в белом, на краю серого кратера, под чёрным небом без звёзд.

— Ты погиб, чтобы это жило. — Его голос звучал странно в шлеме — глухо, одиноко. — Я не дам этому умереть. И я найду того, кто это сделал.

Он не знал, слышит ли его кто-то, но это было неважно — важно было сказать. Виктор и Вайшали вернулись в каюту молча, легли не раздеваясь, обнялись крепко и уснули.

Сообщение пришло ночью — стандартный канал связи с Землёй, стандартный формат, нестандартное содержание:

«Валерий Петрович Гончаренко скончался в 03:47 по московскому времени. Причина смерти — острая сердечная недостаточность».

Буквы складывались в слова, но смысл доходил медленно. Острая сердечная недостаточность — как удобно, как своевременно. Виктор опустил планшет и посмотрел в окно. Снаружи Крабы везли контейнеры, Кроты выгребали руду, Кентавры латали дорогу. Завод не остановился. Луна не знала, что на Земле только что умер человек, который запустил всё это в движение.

Виктор вспомнил, как отец впервые показал ему чертежи Точки Ноль. Это было в старой мастерской на даче, пахло машинным маслом и свежесточенным металлом. «Смотри, — сказал отец, разворачивая лист ватмана. — Здесь начнётся будущее». Виктор тогда ещё не понял. Теперь он сидел в этом будущем — одинокий, в трёхстах восьмидесяти четырёх тысячах километров от дома, где отец только что перестал дышать.

Вайшали села рядом и положила руку ему на плечо. Слова были не нужны.

— Он хотел, чтобы его похоронили здесь, — сказал Виктор тихо. — Рядом с Серёжей.

Они вернулись на Землю вместе — Виктор и Вайшали. Перед отлётом Виктор постоял у могилы Гришина — один, в скафандре, под чёрным небом. Сказать было нечего. Он просто стоял и смотрел на серый камень с выгравированным именем.

Позади осталась Луна — серый диск в иллюминаторе, который медленно уменьшался, пока не стал точкой среди звёзд. Завод продолжал работать. Первый Крот-М вышел на поверхность и начал копать руду. Экспонента была запущена.

Похороны Валерия были на Земле — временно. В завещании было написано: «Кремация. Прах — на Луну, рядом с Гришиным». Виктор выполнил эту просьбу через три месяца, когда следующий грузовой корабль отправился к полигону.

Теперь на краю кратера Шеклтона стояли две плиты. Одна — молодому учёному. Другая — старому учёному, который мечтал поймать Солнце. Надпись на второй плите гласила: «Валерий Петрович Гончаренко. Тот, кто показал нам дорогу к звёздам».

Виктор не присутствовал на этих вторых похоронах. Он был на Земле — и у него было дело, которое нельзя было откладывать.

Первые недели после возвращения они оба не могли спать. Павел закрывал глаза — и видел лицо Гришина за стеклом шлема, то удивлённое выражение в последние секунды. Виктор открывал глаза — и снова брался за логи, за журнал, за записи. Он искал момент, когда всё пошло не так.

Год прошёл в бумагах, допросах и тупиках. Внутреннее расследование не дало результатов — официально виновных не нашли. Они оба знали, что это ложь, но доказать ничего не могли.

Павел просматривал списки поставщиков и находил несоответствия, но следы обрывались на офшорных компаниях с безликими названиями и адресами в налоговых гаванях. Виктор опрашивал инженеров, которые работали с Гришиным, но все клялись, что ничего не видели — и в их глазах читался страх, который они старались скрыть. Они проверяли записи камер с полигона, но в критический момент две камеры «случайно» вышли из строя.

В марте Павел нашёл зацепку: платёжное поручение на семнадцать миллионов, подписанное человеком, которого официально не существовало. Через неделю документ исчез из базы данных — кто-то следил за расследованием изнутри.

В октябре, когда за окном шёл первый снег, Павел позвонил: «Есть разговор. Лично. Завтра». На следующий вечер Виктор стоял перед обшарпанной дверью хрущёвки. Павел открыл — небритый, в спортивных штанах — явно не спал третьи сутки. Оглянулся на лестницу и кивнул.

— Заходи. Быстрее.

Виктор вошёл, и Павел запер дверь снова — все четыре замка, по очереди. Защёлки лязгнули громче, чем следовало. В коридоре было темно, только свет из кухни падал полосой на линолеум.

Кухня пахла застарелым кофе, типографской краской и табаком — запах бессонных ночей и паранойи. Стол был завален распечатками: выписки из банков, скриншоты электронных писем, таблицы с цифрами, обведёнными красным маркером. Между листами — кружка с замёрзшим кофе, тарелка с коркой хлеба, пепельница с тремя окурками. На стене — карта мира, исколотая кнопками, и от каждой кнопки тянулась красная нить к другой. Делавэр — Виргинские острова — Цюрих — Москва.

Павел прикрыл окно жалюзи — не полностью, но так, чтобы с улицы не было видно стола. Снаружи доносились звуки ночного города: гудок машины, лай собаки, чей-то голос. Виктор почувствовал, как напряглись мышцы на затылке. Они оба знали, что в этой игре проигравших не берут в плен.

Павел не стал здороваться. Он указал на стол, заваленный бумагами.

— Смотри. — Он достал выписки. — Сорок семь миллионов. Делавэр. Julius Baer. BVI.

Пальцы у него дрожали — едва заметно, но Виктор видел.

— Это не человек, — продолжал Павел, раскладывая листы. — Это система. Кто-то строит систему. Изнутри. Деньги идут из Штатов, но передаёт информацию кто-то из наших. Кто-то с доступом ко всему.

На экране ноутбука за спиной Павла работал канал новостей — беззвучно, только бегущая строка. «Госдеп США отрицает причастность к инциденту на лунном полигоне». «Nexus Energy Partners: компания ликвидирована по решению суда Делавэра». «Франция требует независимого расследования гибели российского инженера».

— Они отрицают. — Павел не обернулся. — Говорят, это «инициатива частных подрядчиков». Но ликвидация Nexus — это признание. Они заметают следы, пока мы сидим и смотрим.

— Катя? — спросил Виктор и тут же пожалел, что произнёс имя вслух.

Павел покачал головой. — Я проверил. Ничего. Умна, но чиста. — Пауза, и в ней слышалось сожаление. — Китайцы? Тоже нет. Они слишком осторожны для такой грязи.

— Тогда кто?

Виктор смотрел на схему — стрелки, названия компаний, суммы. Что-то щёлкнуло в голове, как затвор. Двадцать шестой год. Кузьмичёв в своём кабинете тем вечером, странный разговор о власти и контроле. «Кто должен решать, какая страна получит эту технологию?» Виктор думал тогда — философия. Теперь понял.

— Кузьмичёв, — произнёс он медленно. — В двадцать шестом году он говорил со мной. Странный разговор о власти — кто должен контролировать систему. — Виктор поднял глаза на Павла. — Я думал, это философия. Он проверял, можно ли меня купить.

Павел выдохнул — резко, как будто задерживал дыхание. — Я думал об этом месяцами. Но не хотел говорить первым. — Он не отвёл взгляда. — Потому что если ошибёмся, это конец. А у нас доказательств нет. Только следы. Нам нужен кто-то, кто знает, как эти следы превращаются в бумагу.

— Кондрашов? — Что если он тоже? — Павел пожал плечами. — Нам нужен тот, кто думает угрозами. Но не живёт ими.

В голове Виктора всплыло лицо генерала — неподвижное, как камень. И слова: «Мы пятьдесят лет строили мир на простой идее…»

— Пора к Булатову, — сказал Виктор. — Мы год ждали. Теперь есть с чем идти.

Павел кивнул.

Секретарша провела их через две приёмные — молча, не поднимая глаз. В коридоре пахло полиролью и свежезаваренным чаем. За массивной дубовой дверью была тишина.

В кабинете было прохладно, почти холодно — кондиционер работал на полную мощность, несмотря на октябрь за окном. Тикали настенные часы — старые, механические, с латунным маятником. Пахло кожей кресел и старой бумагой, как в архиве, где хранят документы с грифом «секретно» пятьдесят лет подряд.

Генерал Булатов сидел за столом в тёмно-синем костюме и слушал молча. Он был в гражданском, но форма всё равно читалась в каждом жесте — в прямой спине, в неподвижности рук, во взгляде, который не моргал, пока собеседник говорил. На столе лежали две папки. В одной — война. В другой — мир. Он пока не открыл ни одну, только смотрел на них обоих, и в этом взгляде было всё: оценка, расчёт, решение.

Виктор выдержал паузу, дал тишине заполнить кабинет, и только потом произнёс: — Егор Михайлович пытался завербовать меня. В двадцать шестом году, в Москве.

Булатов не шевельнулся. Только взгляд стал острее. — У вас есть запись?

— Нет. — Вы проследили финансовые потоки? — Булатов указал взглядом на папку в руках Павла.

Павел шагнул вперёд и положил папку на стол. Открыл, развернул первый лист к генералу. — Сорок семь миллионов долларов. Цепочка: Делавэр, банк Julius Baer в Цюрихе, офшор на Виргинских островах, и в конце — Nexus Energy Partners. Американский венчурный фонд. Деньги шли пять лет.

Булатов взял лист, поднёс ближе к глазам — читал медленно, впитывая каждую строку. Потом постучал пальцем по столу — один раз, два, три. Он думал быстро, но отвечал медленно, и в этой задержке было что-то опасное.

— Я знал, что кто-то ведёт двойную игру. — Булатов откинулся в кресле. — Но не знал кто. Утечки начались сразу после того, как Кузьмичёв получил доступ к техническим протоколам. Я проверял — след вёл в никуда. Теперь понимаю почему.

Булатов забрал документы из папки Павла — один лист за другим, не спрашивая разрешения.

Булатов поднялся из-за стола и подошёл к окну. За стеклом был Москва — серая, холодная, равнодушная. — Вы видели, что творится снаружи? Европа дистанцируется от американцев. Франция уже ведёт переговоры с нашими китайскими партнёрами. Санкции не работают — SMIC закрыл всю цепочку поставок электроники за три месяца. — Он обернулся, и в его глазах читалась усталость человека, который пятьдесят лет играл в эту игру и видел слишком много. — США проигрывают, и они это знают. Вопрос — успеем ли мы закрыть дыру изнутри, пока они не нашли новый способ.

Он вернулся к столу, взял папку, которую наполнил листами Павла, и убрал её в сейф. Замок щёлкнул — металлически, окончательно. — Пойдём к Кондрашову. Но сначала — к людям, которые могут сделать это юридически чисто. — Булатов посмотрел на них обоих — сначала на Виктора, потом на Павла. — Если ошибёмся — я потеряю работу, а вы — свободу.

Виктор не отвёл взгляда, не моргнул. — Мы уже заплатили.

Булатов кивнул. — Это ещё не всё. Будет дороже.