Снежный ком

Шэньчжэнь. Индустриальная зона Лунхуа. Февраль 2027.

Ли Вэй вёл их по коридору между производственными линиями, и воздух вокруг гудел от тысяч машин, работающих одновременно — коренастый мужчина лет сорока пяти, с короткой стрижкой и спокойным взглядом человека, который решал проблемы, а не создавал их. Виктор шёл рядом, Валерий немного отставал, разглядывая линии сборки через стекло, а Павел записывал что-то в блокнот — цифры, названия, вопросы.

— Американские санкции, — начал Ли Вэй, и в голосе его не было ни гордости, ни вызова, только констатация факта. — Обошли. Литографическое оборудование — три года назад зависели от Тайваня, теперь собственное производство. Программное обеспечение — собственной разработки. Редкоземельные элементы — внутренние поставки. — Он остановился у окна, за которым работали роботы-манипуляторы, собирая микросхемы с точностью, недоступной человеческим рукам. — Три года назад мы не могли это сделать. Сейчас — не хуже, чем в Кремниевой долине. Может, даже лучше: наши инженеры голоднее.

Валерий подошёл ближе к стеклу, и на лице его была та восторженная улыбка, с которой он смотрел на любое проявление технологического прорыва. — Китай доказал — технологический прорыв возможен! Три года! Представьте, что мы сделаем за десять. Они пытались вас задушить санкциями — вы обошли. Это доказательство, что проект может выжить, даже если половина мира против.

Павел не отрывался от блокнота. — Три года назад — Тайвань. Сейчас — Шэньчжэнь. — Он поднял голову и посмотрел на Ли Вэя. — Зависимость осталась. Только поставщик сменился. Если завтра Шэньчжэнь закроет поставки — что будет с проектом?

Ли Вэй покачал головой. — Мы не закроем поставки. Проект нужен нам не меньше, чем вам.

— Пока, — уточнил Павел. — Пока он нужен. А потом?

Виктор молчал, слушая спор, и думал о том, что оба правы — и оба не понимают главного. Валерий видел технологический прорыв, доказательство того, что человечество может преодолеть барьеры. Павел видел смену зависимостей, перераспределение рисков. Но никто из них не видел того, что видел Виктор: проект держится не на технологиях и не на деньгах. Он держится на хрупком балансе интересов, который может рухнуть в любой момент.

— Собственное оборудование — это хорошо, — сказал Виктор наконец, глядя на Ли Вэя. — А качество? Сравнимо с ASML? Или есть компромиссы?

Ли Вэй не стал врать. — Есть компромиссы. Пока. Но мы работаем. Каждый месяц — лучше. Каждый квартал — ближе к мировому уровню. — Он помолчал. — Вы знаете, что американцы нас боятся?

— Знаю, — ответил Виктор.

— Они думают, что мы хотим их победить. — Ли Вэй покачал головой. — Мы не хотим побеждать. Мы хотим строить. Победа — это игра с нулевой суммой. Строительство — нет.

Валерий кивнул, словно это подтверждало всё, во что он верил. Павел усмехнулся, но без злости. — Красивые слова. Но когда придёт момент выбора — строить вместе или побеждать в одиночку — что выберет Китай?

Ли Вэй не ответил. Виктор понял: потому что не знает. Никто не знает.

Они стояли втроём у окна — идеалист, циник и инженер посередине — и смотрели на роботов, собирающих микросхемы для проекта, который должен был изменить мир. Виктор вспомнил сенатора Морроу почти год назад: «Наивные идеалисты». «Геополитическая угроза». И вспомнил странную беседу с Кузьмичёвым тем вечером, когда философские вопросы звучали как проверка — или как приглашение. Виктор тогда не понял, что именно ему предлагали услышать между строк. Но с тех пор он смотрел на Егора Михайловича иначе — как смотрят на человека, чьи слова имеют второе дно.

Ли Вэй смотрел на них троих и, кажется, понимал: проект держится не на согласии, а на том, что каждый видит в нём своё.

Бангалор. Технопарк «Электроник-сити». Март 2027.

Вайшали Рао вошла в переговорную последней — с ноутбуком под мышкой, чашкой чая в руке и осунувшимся лицом, которое говорило о трёх ночах без сна громче любых слов. — Простите за опоздание, — сказала она, усаживаясь напротив троих. — Мы дообучали модель группового поведения. — Её взгляд скользнул по лицам: Виктор, с которым она работала последние три месяца, пожилой мужчина в очках и широкоплечий человек, который смотрел на неё так, словно уже считал в уме её зарплату и процент отказа кода.

Ей было двадцать восемь лет, и она возглавляла команду из семидесяти программистов, работавших над искусственным интеллектом для роботов проекта. Когда Виктор впервые прилетел в Бангалор три месяца назад, Вайшали встретила его скептически: «У нас есть контракты с Google, Amazon, Microsoft. Зачем нам ваш проект?» Виктор показал ей спецификации. Через час она сказала: «Когда начинаем?»

Теперь, три месяца спустя, она показывала результаты — графики на экране, логи симуляций, видео с тестового полигона. Нейросети работали. Роботы учились координироваться без центрального контроля, как колония муравьёв, где каждый знает своё дело, не дожидаясь приказов сверху.

Валерий наклонился вперёд. — Роевой интеллект, — повторил он. — Как муравейник. Семьдесят человек — и машины учатся работать вместе. Без центрального контроля.

Вайшали улыбнулась, но не ответила. Павел качнулся назад и посмотрел на табличку с организационной структурой команды, висевшую на стене. — Семьдесят программистов, — произнёс он, и голос его был ровным, без интонаций. — Какова текучка? Google, Amazon платят вам больше. Что мешает им уйти завтра?

Вайшали не обиделась — вопрос был честным. — Ничего не мешает. Половина моей команды может уйти в любой момент. Но пока им интересно — они здесь.

— Вызов кончается, когда кончаются деньги, — заметил Павел. — Или когда Google предложит вызов поинтереснее.

— А что насчёт интеграции с китайским железом? — Виктор перебил, и в голосе его прозвучала та нотка, которая означала одно: разговор ушёл не туда. — Роевой интеллект — это одно. Реальные роботы с реальными приводами — другое. Какой процент кода придётся переписать?

Вайшали задумалась. — Процентов двадцать. Четыре месяца на доводку, плюс три на интеграцию. Успеем до дедлайна.

— А если не успеете? — подхватил Павел. — Срыв сроков на месяц — это срыв контракта с Китаем. Срыв контракта — это остановка всего проекта.

— Я не могу гарантировать, что не будет непредвиденного, — ответила Вайшали спокойно. — Но я могу гарантировать, что моя команда сделает всё, чтобы его не было.

Она улыбнулась. — Работы много. Но интересной. — Закрыла ноутбук. — Увидимся на интеграции.

Казань. Саммит БРИКС. Апрель 2027.

Зал Казанского Кремля был переполнен. Флаги десяти государств стояли вдоль стен, и к привычным цветам Бразилии, России, Индии, Китая и ЮАР добавились новые: зелёный Саудовской Аравии, чёрно-красно-зелёный Египта, сине-бело-оранжевый Объединённых Арабских Эмиратов.

Виктор сидел во втором ряду, рядом с Павлом. Впереди — правительственные делегации, министры, советники. Позади — журналисты и наблюдатели со всего мира.

Год назад Егор Михайлович говорил «неделя, максимум две». Саммит готовили четырнадцать месяцев. Бесконечные промежуточные переговоры, видеоконференции в три часа ночи, бумаги с грифами, которые читали и не подписывали. Большинство стран ждали — хотели увидеть, что проект реален, что роботы работают, что деньги не уходят в песок. Только когда российский завод показал первые модули, а Бангалор — работающий роевой интеллект, они решились. Присоединиться — и сделать это публично.

Председатель — российский министр иностранных дел — объявил голосование. Вопрос формулировался сухо: «О присоединении к проекту международной энергетической инфраструктуры». Но все понимали, о чём идёт речь.

Бразилия проголосовала первой. «За». Потом ЮАР — тоже «за». Египет. Эфиопия. Саудовская Аравия — после паузы, которая длилась, казалось, вечность.

— За, — объявил саудовский министр энергетики. — С оговорками, которые мы обсудим отдельно.

Зал загудел. Виктор почувствовал, как Павел сжал его локоть.

— Ты понимаешь, что происходит? — прошептал Павел.

— Понимаю, — ответил Виктор.

Саудовская Аравия — страна, построенная на нефти — только что проголосовала за проект, который сделает нефть ненужной. Это означало одно: они посчитали и поняли. Поняли, что лучше быть внутри, чем снаружи. Лучше участвовать в переменах, чем сопротивляться им.

После голосования Павел вышел в коридор. Там его ждал Егор Михайлович — с сигаретой в руке, хотя курить здесь было нельзя.

Кузьмичёв подмигнул.

— Смотри, сработало, — сказал он, кивнув в сторону зала. — Снежный ком.

Павел усмехнулся. Он помнил то совещание в кабинете Кондрашова, когда Кузьмичёв впервые сказал: чем больше стран присоединяется, тем труднее остаться снаружи. Саудовская Аравия — страна, построенная на нефти — только что проголосовала за проект, который сделает нефть ненужной. Снежный ком сработал.

— Европа молчит, — заметил Павел.

— Европа думает, — Кузьмичёв затянулся. — Они ждут, пока Штаты скажут, что можно. А Штаты не скажут.

— Пока не скажут.

— Пока — да. Но время работает на нас. — Он затушил сигарету о край урны. — Я не люблю политику. Но иногда она работает.

Пхеньян. Завод № 17. Август 2027.

Цех не имел окон — только бетонные стены, голые лампы под потолком и ряды станков, за которыми работали люди в одинаковых синих комбинезонах. На стене висел портрет вождя; под ним — красный транспарант с надписью на корейском, но смысл угадывался без перевода: «Труд — слава».

Товарищ Пак вёл их по цеху на ломаном русском, показывая линии сборки — невысокий, сухой, с выправкой военного инженера, который привык говорить фактами, а не обещаниями. Виктор шёл посередине между отцом и Павлом, и каждый из них смотрел на одно и то же — но видел разное.

Валерий остановился у станка, где рабочий собирал корпус манипулятора. Точные движения, никакой спешки, дисциплина вместо суеты. — Представьте себе, — сказал он тихо, словно обращаясь не к сыну, а к самому себе, — здесь собирают роботов, которые полетят к Меркурию. В этом цехе, в Пхеньяне, люди верят в проект, о котором половина мира ещё не слышала.

Павел посмотрел на часы, на табличку над конвейером, на стопку готовых корпусов в углу. — Сорок единиц в месяц, — произнёс он, скорее считая вслух, чем задавая вопрос. — По два миллиона за штуку — восемьдесят миллионов месячная выручка. Неплохо. А процент брака какой, товарищ Пак?

Пак не моргнул. — Два процента. Остальное — годное.

— Два процента при ручной сборке, — повторил Павел, и в голосе не было ни восхищения, ни скептицизма, только привычное взвешивание цифр. — Это лучше, чем я ожидал. Но масштаб — сто единиц к осени. Сможете удержать качество?

— Сможем, — ответил Пак. — У нас есть люди.

Виктор остановился у линии тестирования, где собранные манипуляторы проходили проверку. Ручной труд вместо автоматики — это то, что всегда вызывало у него внутреннее сопротивление. Он видел точность, да, но видел и усталость в лицах рабочих. — А что будет, когда человек устанет? — спросил он, глядя Паку в глаза. — Робот не устаёт. Человек устаёт. Это риск.

Пак кивнул — вопрос был резонным. — Мы работаем по двенадцать часов в смену. Две смены. Контроль на каждом этапе. — Он помолчал. — У нас нет роботов для сборки роботов. Но у нас есть дисциплина.

Валерий повернулся к сыну, и в глазах его была та тихая убеждённость, от которой Виктор не мог защититься. — Главное — они делают, Витя. Мечта становится реальностью. Здесь, в этом цехе без окон, кто-то собирает руками то, что полетит к звезде. Это важнее совершенства процесса.

Павел усмехнулся, но без злости. — Мечта не полетит на браке, Валерий Петрович. Но если два процента — правда, то я не против мечты.

Виктор стоял между ними — между верой отца и расчётом Павла — и понимал, что оба правы. И оба ошибаются. КНДР выбрала «дёшево и быстро», но «дёшево» здесь означало не халтуру, а другой путь: труд вместо автоматики, дисциплина вместо технологии. Не хуже. Просто по-другому.

Москва. Офис «Вектора». Декабрь 2027.

Снежный ком катился — и вместе с ним росла лавина цифр. Новые партнёры означали новые контракты, новые бюджеты, новую отчётность. Павел провёл ноябрь и начало декабря за документами расширенного консорциума: сводил таблицы, проверял прогнозы, распределял затраты по статьям. Рутина, которую он любил, — в ней была честность чисел, которые не умеют врать. Именно поэтому, когда числа начали врать, он это заметил — и остался в офисе один.

Третья ночь без сна. На столе — чай, два монитора, распечатки. Проводка по счёту шла чисто, как по линейке — зарплаты, закупки, услуги, командировки — и он смотрел не на цифры, а на ритм. Ритм был ровный. Слишком ровный. Аномалия нашлась в третьем проходе: 47 000 000 руб. за «консалтинговые услуги по международной сертификации». Плательщик — окружная дирекция, получатель — Apex Advisory, Дубай. Компания зарегистрирована два месяца назад, сайт — один лендинг, купленный шаблон, текст с клише. Деньги через банк в Эмиратах уходили дальше — в Сингапур. Павел потянулся. — Красиво, — произнёс он вслух. И подумал: а что, если это законно? Что, если я разрушу проект из-за своей паранои? Он достал телефон, пролистал контакты — «Сергей А., Сбер (внутренний аудит)» — долго смотреть на фамилии не любил, становилось не по себе. Позвонил.

— Спишь? — Когда на том конце сняли трубку. — Уже нет. Что надо? — Нужен взгляд на одну проводку. Через Эмираты и Сингапур. Пришлю хвосты. Неофициально. — На том конце вздохнули. — Тебя уволят, Паша. — Сначала пусть наймут. — Он отключился.

Через двадцать минут пришло сообщение: «Nexus Energy Partners. Венчурный фонд. Госконтракты. Связи с отраслью». Структура денег была из тех, что делают умные люди, у которых слишком много времени и слишком мало совести.

Через час Сергей перезвонил. — Golden Gate Holdings. Сингапур. Внутри — Nexus Energy Partners, американский фонд. Деньги твои — не чистые. — И отключился.

Игорь Семёнович из внутреннего аудита выслушал молча, потом кивнул: — Заведу контрольную метку. Семь дней. Если найдёшь — пойдём наверх вместе. Если нет — флешку с записью и письмо на увольнение. — Понял. — Тогда иди.

— Кто-то получает деньги, — произнёс он тишине. — Не за «сертификацию». За доступ. За «внутреннюю опцию» на будущее. И этот кто-то — наш. — Он не написал имя — написал «наш» и обвёл. Где-то внутри что-то сжалось — не страх, а что-то похуже: узнавание. Такие схемы он видел в чужих отчётах, в делах, которые заканчивались отставками и сроками, но никогда — изнутри, никогда — про своих. Руки дрожали сильнее. Он положил их на стол и смотрел, как пальцы мелко вибрируют. Организм знал раньше, чем мозг: это опасно. Это может стоить карьеры. Или жизни.

Он подумал: а что, если остановиться сейчас? Удалить метки, забыть, что видел эти цифры? Вернуться к нормальной работе, к нормальной жизни? Но он знал, что не может. Потому что если он прав — кто-то продаёт проект. И Виктор об этом не знает. Павел сел в кресло и прикрыл глаза; усталость навалилась сразу — он разрешил себе почувствовать её только сейчас.

За неделю Павел остановил четыре подозрительных договора — где-то хватало звонка юристам, где-то приходилось писать служебные записки. Метка тикала. Деньги шли отлаженными маршрутами, никто по дороге не проверял. Это была не импровизация — это была система.

В обед он встретил Виктора у лифта — тот выглядел как человек, который давно научился не спать и не жаловаться: в глазах песок, в руке папка с разноцветными закладками. — Как ты? — Нормально. Ты — как?

— Работаю. Нашёл кое-что. Финансовую аномалию. — Павел понизил голос. — Деньги уходят — это вижу. Но если кто-то продаёт информацию — ему должны платить. А этого пока не вижу. Два потока. Я вижу только один. — Виктор помолчал секунду. — Может, второй лучше спрятан. — Может, — Павел кивнул. — И будь осторожен. С тем, что вежливее всего. — С чем? — С доверием. — Виктор кивнул, как кивают, когда не понимают до конца, но готовы понять потом.

К концу недели он собрал папку. Не с именами. С ритмом. Короткие записки, таблички, распечатанные карточки контрагентов, выписки из реестров Дубая и Сингапура, распечатка сайта «Apex Advisory» с галочкой над опечаткой «certfication». Сверху — служебная записка на двух абзацах, как просил Игорь Семёнович: «Обоснование контрольной метки».

Он положил папку в ящик, на ключ — не потому что боялся, а потому что так правильно. Город за окном был всё ещё чёрным, но чёрный уже был неглубоким — как если бы кто-то включил свет далеко-далеко и ты увидел, что тьма — это не материал, это отсутствие. Он пошёл домой, и дверь офиса закрылась тихо, как бывает только с дверями, у которых есть совесть.