Союзники

Дели. Резиденция министра энергетики. Ночь.

Сад пах жасмином и влажной землёй — тёплой, насыщенной, с тяжёлой вечерней мглой, которая всегда накрывает город после дня, полного клаксонов, светофоров и торга. Вода в фонтане шептала, и этот звук казался ближе, чем голоса охраны у ворот.

Раджив Шарма налил чаю из серебряного чайника, подвинул чашку Егору Михайловичу и сел напротив. Рядом с Кузьмичёвым сидел Павел — молча, с закрытым блокнотом; чуть в стороне устроился советник министра.

Принципиальное согласие уже было — индийский премьер-министр дал его неделей раньше в Москве, ознакомившись с меморандумами. Северная Корея к тому времени уже согласилась — без раздумий, с готовностью выделить столько ресурсов, сколько потребуется. Иран понял перспективы так же быстро. Пока всё держалось в тени: никаких пресс-конференций — только подписи в сейфе.

Теперь предстояло превратить согласие в цифры.

— Вы говорите о звёздах, — сказал Шарма. — А я говорю о двухстах сорока миллионах индийцев без стабильного электричества. Треть сельских больниц на дизеле. Каждый год — тысячи смертей из-за отключений. Это политическая бомба.

Егор Михайлович молчал и слушал. Он знал: сначала — выслушать, потом — говорить.

— Покажите, что это не сказка, — продолжил Шарма. — Как вы доставите энергию до нас? Будет ли у Индии своя приёмная станция? Кто её контролирует?

Егор Михайлович разложил на столе планшет. — Приёмная станция — ваша. На вашей территории, под вашей юрисдикцией. Но главное — архитектура системы. Энергия с Меркурия поступает не напрямую на Землю, а на орбитальный приёмник-распределитель. Уже оттуда — на наземные станции. Прямой передачи на поверхность нет и не будет. Это заложено на физическом уровне: система просто не способна направить луч на Землю напрямую. Даже если кто-то захочет использовать её как оружие — не получится. Контроль — совместный: ваши инженеры в нашем центре управления, наши — на вашей станции.

— Кто будет платить? — спросил советник. — Публичные деньги ограничены. Частный капитал требует страховок.

— В первую очередь мы просим инженерный ресурс, — сказал Павел. — Специалисты, производственные мощности, участие в разработке. И космос — мы ждём, что Индия либо присоединится к нашей программе запусков, либо возьмёт на себя часть полётов и доставки грузов на орбиту. У вас есть Индийская организация космических исследований (ISRO), у вас есть ракеты. Если доля не покроет полную стоимость участия — тогда деньги на остаток. Откуда — ваша задача. Главное, чтобы Индия внесла свой вклад.

Раджив слушал внимательно. Чай остыл, но разговор только нагрелся.

— И вы хотите, чтобы мы доверились проекту, где участвуют страны, которым мы не доверяем? — Шарма усмехнулся.

— Доверие не требуется, — сказал Егор Михайлович. — Ваши инспекторы в нашем центре управления. Наши — на вашей станции. В системе предусмотрены технические предохранители. Любая сторона может приостановить передачу энергии в одностороннем порядке. Всё прозрачно, всё проверяемо.

— И ещё — коды доступа, — добавил он. — Они разделены между странами-участниками. Ни одна сторона не сможет активировать систему в одиночку.

Шарма встал и прошёл несколько шагов по плитке. Возвращаясь, он кивнул. — Мы пришлём делегацию для изучения проекта. Инженеры, энергетики, юристы. Если всё подтвердится — подключимся к разработке. Политический риск — мой. Технический — ваш.

Он поднял чашку. — За то, чтобы через десять лет эти двести сорок миллионов стали просто цифрой в учебнике истории.

Егор Михайлович не стал произносить тост. Он просто допил чай до конца — как человек, который умеет доводить начатое.

Дели. Отель. Утро следующего дня.

Катя сидела в номере с ноутбуком, когда зазвонил телефон.

— Проблема, — сказал голос на другом конце. Это был Андрей из московского офиса. — Вчера вечером появилось видео. Якобы Кузьмичёв говорит журналисту, что проект — «авантюра для отмывания денег». Полтора миллиона просмотров за ночь.

— Скинь, — сказала Катя.

Она смотрела ролик три раза. На первый взгляд — убедительно. Голос похож. Фон — какой-то коридор, мог быть где угодно. Но на шестой секунде губы чуть отставали от звука. И слово «авантюра» — Егор Михайлович так не говорит. Она знала его манеру: он говорил «риск», «эксперимент», но никогда — «авантюра».

— Это подделка, — сказала она. — Нейросеть. Губы не совпадают, и лексика чужая.

— Это поймут только специалисты.

— Тогда сделаем так, чтобы поняли все.

Она написала короткий пост: «Видео — подделка. Вот доказательства». Приложила скриншот с несовпадением губ, выделила слово «авантюра», добавила три цитаты Кузьмичёва с датами — где он говорит совсем по-другому. Отправила редакторам трёх изданий, которые уже успели перепостить ролик.

К вечеру два из трёх удалили публикации. Третье добавило пометку: «Подлинность видео оспаривается».

— Не победа, — сказала Катя, закрывая ноутбук. — Но и не поражение. Завтра будет новая подделка. Послезавтра — ещё одна. Это марафон.

Пекин. Дом народных собраний. Через неделю.

Зал был огромен — колонны уходили вверх, теряясь в полумраке, а стол казался маленьким островом посреди мраморного моря. С китайской стороны сидел премьер Ли Цян, рядом — министр энергетики и двое советников в одинаковых тёмных костюмах.

С российской стороны — Президент. Справа от него — Кондрашов, куратор всех стратегических проектов страны. Слева — Егор Михайлович, который знал технические детали лучше всех.

Президент начал без предисловий:

— Мы предлагаем Китаю войти в проект как равноправный партнёр. Не как инвестор, не как подрядчик — как совладелец.

Ли Цян выслушал перевод, не меняя выражения лица.

— Формула управления, — сказал он, подаваясь вперёд. — И инспекции. Без этого разговора не будет.

— Структура такая, — ответил Кондрашов и положил на стол лист бумаги. — Участников будет много — мы ведём переговоры с десятками стран. Но ключевых партнёров пока три: Россия, Китай, Индия. Только у них право голоса в стратегических вопросах. Только у них — право вето.

— Пока? — уточнил Ли Цян.

— Структура открытая, — кивнул Кондрашов. — Со временем ключевых партнёров может стать больше. Возможно, кто-то из Европы — если решатся. Возможно, Бразилия — они уже проявляют интерес. Возможно, даже Штаты — если поймут, что выгоднее быть внутри, чем снаружи. Но это вопрос будущего. Сейчас — три.

— Почему Индия? — спросил министр энергетики. — У нас с ними… непростая история.

— Именно поэтому, — сказал Президент. — Проект, который объединяет страны с непростой историей, труднее разрушить изнутри. Каждый следит за каждым. Это не слабость — это архитектура.

Ли Цян едва заметно кивнул — не соглашаясь, а отмечая аргумент.

— Критерии применения, — уточнил он. — Чёткие. Без «обстоятельств» и «исключений».

— Три условия, — сказал Кондрашов. — Военный конфликт, подтверждённый международной организацией; несанкционированная передача мощности в «горячую» зону; компрометация цепочки поставок. Любое из этих условий — и система замораживается до консенсуса.

— А если консенсуса не будет?

— Тогда система стоит, — сказал Президент. — Лучше простой, чем катастрофа. Мы строим не оружие. Мы строим инфраструктуру.

— А если стоит — что происходит с энергией? — спросил министр энергетики. — У нас полтора миллиарда человек. Мы не можем остаться без электричества.

— Резервные мощности, — ответил Егор Михайлович. — Это обязательное условие для всех участников. Атомные станции, гидроэлектростанции — то, что работает независимо от космической инфраструктуры. Мы продолжаем их строить и поддерживать. Проект «Гелиос» не заменяет земную энергетику — он её дополняет. Если орбитальная система встанет на день, на неделю, на месяц — резерв должен покрыть потребности.

— Сколько? — уточнил Ли Цян.

— Полтора минимума жизнеобеспечения, — сказал Кондрашов. — Это записано в базовом соглашении. Больницы, водоснабжение, отопление, критическая инфраструктура — то, без чего люди не выживут. Каждый участник обязуется держать резерв, достаточный чтобы покрыть эти потребности с запасом.

Ли Цян постучал пальцем по столу — медленно, как метроном.

— Инспекции — по требованию. Наши специалисты в вашем Центре, ваши — в нашем. Прозрачность без театра.

— Согласен, — кивнул Кондрашов. — И общий фонд аварийного реагирования, куда входят не только деньги, но и люди: инженеры, аудиторы, военные наблюдатели. Если система идёт не туда — останавливаем вместе.

— Что Китай получает? — спросил Ли Цян напрямую. — Кроме красивых слов о партнёрстве?

— Энергию, — сказал Егор Михайлович, впервые вступив в разговор. — Много. Дёшево. Без зависимости от танкеров и трубопроводов. И технологии — ваши инженеры будут работать над системой, значит, будут её понимать. Это не подарок. Это инвестиция в будущее, где у Китая есть голос.

Ли Цян встал. Несколько секунд шёл вдоль стола. Окно выходило на площадь Тяньаньмэнь — серую, бесконечную, как само время. Он остановился у окна и заговорил, не поворачиваясь.

— Вы знаете, что у нас принято держать лицо. Но иногда полезнее слушать сердце. — Он помолчал. — Через сто лет никто не вспомнит, кто контролировал проект. Вспомнят, что мы это сделали.

Он повернулся к Президенту. Улыбнулся едва заметно.

— Давайте обсуждать детали. И помните: детали — это и есть решения.

Астана. Министерство промышленности. Ещё неделя спустя.

Зал был отделан деревом — густым, тёплым, без излишеств. За окном расстилалась степь, плоская и бесконечная, как будто кто-то разгладил землю ладонью.

Министр горнодобывающей промышленности Нурлан Сарсенов слушал молча — не перебивая и не кивая лишний раз. Рядом с ним сидели двое: заместитель по экспорту и представитель национальной компании. Напротив — делегация: с российской стороны Павел и Егор Михайлович, с китайской — замминистра промышленности Ван Цзяньго и двое инженеров. Китайцы присоединились к переговорам после Пекина — теперь они были частью команды.

— Молибден, вольфрам, редкоземы, — сказал министр, когда Павел закончил презентацию. — У нас есть залежи. У вас есть аппетит. У обоих — риски.

— Какие риски вы видите? — спросил Егор Михайлович.

— Политические, — ответил министр. — Сегодня вы — друзья. Завтра — кто знает? Мы маленькая страна между большими. Нам нельзя класть все яйца в одну корзину.

— Мы не просим эксклюзива, — сказал Павел. — Продавайте кому хотите. Но с нами — прозрачные контракты. Без посредников, без «прокладок». Прямой доступ к данным о добыче. Мы не покупаем сырьё — мы строим цепочку поставок, которая будет работать десятилетиями.

Заместитель министра что-то тихо сказал на казахском. Министр кивнул.

— Вы уверены, что справитесь без западных технологий? — спросил он. — Санкции, ограничения на поставки?

— Россия под санкциями уже несколько лет, — сказал Павел. — Выдержали. Критические компетенции есть, остальное нарастим. Китай, Индия — у них свои производства. А чем больше стран участвует, тем труднее надавить на всех сразу.

— А инспекции?

— Как у китайцев, — сказал Егор Михайлович. — Ваши люди на наших объектах. Наши — на ваших. Взаимный контроль.

Министр помолчал. Потом улыбнулся глазами — степной улыбкой, без губ.

— Вы не из тех, кто верит в чудеса. Вы из тех, кто делает так, чтобы чудеса работали. Уважаю таких.

Он положил на стол папку с документами.

— Пилотная партия — под ваш график. Вольфрам и молибден. Редкоземы — позже, когда увидим, как идёт работа. И условия инспекции — как договорились.

— Это важно, — сказал Павел. — Потому что мы поедем дальше. И нам нужно, чтобы каждая следующая дверь открывалась чуть легче предыдущей.

Министр встал и протянул руку.

— Длинная дорога начинается с первого шага. Вы его сделали.

Астана. Гостиница. Вечер того же дня.

Номер был стандартный — безликая мебель, тяжёлые шторы, кондиционер, который гудел чуть громче, чем хотелось бы. Павел сидел за столом с ноутбуком, Егор Михайлович — в кресле у окна, с блокнотом на коленях.

— Подведём итоги, — сказал Егор Михайлович, листая страницы. — Россия и Беларусь — мы. Китай — да. Индия — да. Иран — да. КНДР — да. Казахстан — да, на условиях пилотной партии. Это ядро.

— Семь стран, — кивнул Павел. — Неплохо для начала. Но недостаточно.

— Недостаточно, — согласился Егор Михайлович. — Нам нужна критическая масса. И нам нужна площадка, где можно говорить со всеми сразу, а не бегать по столицам.

— БРИКС, — сказал Павел. Это не было вопросом.

— БРИКС, — подтвердил Егор Михайлович. — Экстренный саммит. Или хотя бы расширенное заседание. Бразилия, ЮАР, Египет, Эфиопия, Саудовская Аравия, ОАЭ — все, кто ещё не в деле.

Павел развернул ноутбук экраном к собеседнику. На слайде была карта мира с точками: зелёные — подтверждённые участники, жёлтые — потенциальные, красные — вероятные противники.

— Я набросал презентацию для совета, — сказал он. — Коротко: что мы предлагаем, кто уже согласился, какие условия участия.

Егор Михайлович надел очки и пролистал слайды. Первый — «Проект „Гелиос”: энергетическая независимость через космическую инфраструктуру». Второй — список участников с флагами и датами присоединения. Третий — схема распределения голосов и механизм принятия решений.

— Плюсы для новых участников, — прочитал он вслух. — Доступ к дешёвой энергии. Участие в управлении. Технологический трансфер. Защита от внешнего давления через коллективный формат.

— И минусы, — добавил Павел. — Политические риски. Давление со стороны Запада. Необходимость вкладывать ресурсы — деньги, специалистов, производственные мощности. Не все готовы.

Егор Михайлович пролистал ещё несколько слайдов, задержался на карте потенциальных участников.

— Саудиты — сложно, — продолжил Павел, не дожидаясь вопроса. — У них своя игра с США. Но они понимают: если проект заработает на полную мощность, потребность в нефти упадёт критически. Лучше быть внутри, чем остаться с ненужным сырьём. Бразилия — зависит от того, кто у власти; сейчас скорее «да», чем «нет», но им важно не выглядеть антизападно, нужна правильная подача. С Африкой — стратегия клещей: начинаем с севера и юга одновременно. Египет согласится быстрее — у них энергетический голод, Суэцкий канал как козырь, и они уже в объединении БРИКС. ЮАР — сложнее, но если зайдём с двух сторон, Эфиопия окажется посередине и присоединится сама.

Егор Михайлович снял очки и потёр переносицу.

— Есть ещё одна тема, — сказал Павел. — Россия, Китай, Индия, Иран — это уже почти половина населения Земли. Нам пора выходить в публичную плоскость.

Егор Михайлович поднял глаза.

— Открыто? Может, рано? Есть риски — информационные атаки начнутся сразу, как только мы высунемся. Поддельное видео — это цветочки.

— Риски есть всегда, — ответил Павел. — Но скрывать проект такого масштаба уже не получится. Чем дольше молчим — тем больше шансов, что историю расскажут за нас, и расскажут неправильно. Я уже написал служебную записку Кондрашову. Он согласен — пора.

Егор Михайлович помолчал, потом кивнул — не то чтобы с энтузиазмом, скорее принимая неизбежное.

— Значит, готовим публичные материалы, — сказал он. — Не для министров — для обычных людей. Объяснить простым языком: что это такое, зачем нужно, почему безопасно.

— Видео, инфографика, статьи на всех языках, — продолжил Павел. — Чтобы когда журналист спросит премьера Бразилии «Зачем вам этот проект?» — у того был готовый ответ, который поймёт любой.

— Это будет не так сложно, — кивнул Егор Михайлович. — Дешёвая энергия, рабочие места, технологический рывок — это понятно всем. Главное — правильно подать. Не как геополитику, а как возможность.

— Правительства не пойдут против своих народов, — сказал Павел. — Значит, нужно, чтобы народы были за. Или хотя бы не дать противникам убедить их в обратном.

Он сделал пометку в блокноте: найти агентства, которые работают на международном уровне, и своих, кто понимает специфику.

— Значит, так, — подытожил Егор Михайлович. — Ты готовишь полный пакет материалов для саммита: презентация, меморандум, черновик соглашения о намерениях. Я поговорю с Кондрашовым — нужна политическая поддержка на высшем уровне, без Президента такой саммит не соберём. Сроки — неделя, максимум две. Чем дольше тянем, тем больше шансов, что кто-то начнёт работать против нас. А работать уже начали — ты видел, что было с поддельным видео.

— Американцы уже знают, — сказал Павел. Это не было вопросом.

— Разумеется. — Егор Михайлович усмехнулся. — Казахстан — маленькая страна между большими. Они не могут позволить себе хранить чужие секреты. Как только мы вышли от Сарсенова, он уже звонил в Вашингтон.

— И что они будут делать?

— Пока — наблюдать. Потом — мешать. Фейковое видео — это только начало. Будут санкции, давление на партнёров, информационные кампании. Они не могут допустить, чтобы проект такого масштаба существовал без их участия. Либо они внутри, либо они против.

— А если предложить им войти?

— Предложим, — кивнул Егор Михайлович. — Когда придёт время. Но сначала нужно показать, что проект работает без них. Тогда условия будут другими.

Павел кивнул. Завтра он свяжется с секретариатом БРИКС — неформально, прощупать почву.

Егор Михайлович встал и подошёл к окну. За стеклом уже стемнело, только огни аэропорта мерцали вдалеке, как напоминание о том, что путь продолжается.

— Знаешь, что самое сложное в этом проекте? — спросил он, не оборачиваясь. — Не техника. Техника — это математика, её можно посчитать. Самое сложное — убедить людей, что будущее возможно. Что оно не сказка и не утопия. Что его можно построить, если договориться.

— Мы договорились с семью странами за две с половиной недели, — сказал Павел.

— За две с половиной недели, — повторил Егор Михайлович и отвернулся от окна. — А теперь нужно договориться с остальными. И с теми, кто будет нам мешать. Собирай вещи — самолёт через три часа.

Москва. Ночной рейс. Возвращение.

Самолёт гудел ровным басом. Окна были чёрными — тьма впитывала любые попытки найти в ней свет. Егор Михайлович дремал в первом ряду, накрыв лицо газетой. Катя печатала, не поднимая глаз, — отчёт для Кондрашова, приложение для Булатова, список вопросов для следующей встречи.

Павел смотрел в окно, хотя смотреть было не на что — только собственное отражение на фоне бесконечной черноты. Он думал о Радживе и о чае, который остыл, пока они договаривались; о Ли Цяне и о фразе про сердце, которую тот произнёс, глядя на площадь Тяньаньмэнь; о министре Сарсенове, который слушал молча, а потом протянул руку. О саммите БРИКС, который ещё предстояло организовать, и о людях, которые уже работали против них.

— Ты когда последний раз спал нормально? — спросила Катя, не отрываясь от экрана. — Неделю назад? Две? Это видно.

Павел усмехнулся. — А ты? — Она пожала плечами: в самолётах — единственное место, где никто не может позвонить. Кроме него, конечно. Но он не звонит — молча смотрит в окно и думает о чём-то важном.

— Думаю, что семь стран — это только начало, — признался он, прикрывая глаза. — И что самое сложное ещё впереди. Саммит. И всё, что после него. Что-нибудь обязательно пойдёт не так — вопрос только, когда и как.

Катя закрыла ноутбук и откинулась в кресле.

— Тогда спи, пока можешь, — сказала она. — Завтра начинаем готовить материалы для прессы. Кондрашов уже одобрил — выходим в публичную плоскость. Нужны видео, инфографика, статьи.

— На всех языках, — добавил Павел. — Чтобы каждый понял, зачем это нужно.

За иллюминатором не было ничего, кроме тьмы. Но где-то там, за тысячи километров, уже поднималось солнце над провинцией Ганьсу, где через год начнётся строительство испытательного полигона. Павел этого не видел — он уже спал, впервые за две недели по-настоящему глубоко, как человек, который знает, что сделал всё, что мог, и теперь может позволить себе отдохнуть перед следующим шагом.

Москва. Кабинет Кузьмичёва. Вечер.

В кабинете пахло хорошим кофе и чем-то едва уловимым — то ли мастикой для паркета, то ли дорогой кожей. Виктор Гончаренко сидел в кресле напротив массивного стола и старался не выглядеть слишком расслабленным. Рядом, в соседнем кресле, устроился Павел — он листал какие-то бумаги и выглядел совершенно как дома.

Кузьмичёв сидел за столом и делал пометки карандашом на полях документа. Простой карандаш, не ручка — Виктор заметил это машинально, как замечал любые детали.

— Итак, — Павел отложил бумаги и повернулся к Виктору, — давай про формальности. Оформление через Сколтех, всё официально. Направление — алгоритмы автономной репликации и верификация критических систем. — Он чуть усмехнулся. — Проще говоря, ты будешь учить железок не убивать друг друга, а потом проверять, научились они или нет.

— Зарплата? — спросил Виктор.

— Рыночная плюс надбавка за режим. Точные цифры — в контракте, но поверь, обижен не будешь. — Павел достал из папки лист и протянул ему. — График гибкий, но когда начнётся активная фаза — сам понимаешь, будет не до графиков. Допуск второй формы, оформят за пару недель.

Виктор пробежал глазами документ. Всё выглядело разумно — никаких ловушек, никаких мелким шрифтом прописанных обязательств продать душу.

— Командировки? — уточнил он.

— Будут. Сначала Ганьсу — испытательный полигон в Китае. Потом, если всё пойдёт по плану, Луна. — Павел сказал это так буднично, будто речь шла о поездке в Питер. — Но это года через три-четыре, не раньше.

Кузьмичёв поднял голову от бумаг и посмотрел на Виктора — внимательно, оценивающе. Ничего не сказал, только кивнул, словно отмечая что-то для себя.

— Вопросы по существу есть? — спросил Павел.

— Кто непосредственный руководитель?

— Технически — Гришин. Серёжа. Но он не из тех, кто стоит над душой. Скорее партнёр, чем начальник. Вы сработаетесь.

Виктор кивнул. Он слышал о Гришине — двадцатидвухлетнем докторе наук, вокруг которого ходили разные слухи. Большинство считало его гением.

— А команда? Сколько человек?

— Ядро — человек двадцать. Плюс смежники из Росатома, «Энергии», китайские коллеги. В целом — большая машина, но твоя группа будет компактной.

Виктор кивнул. Вопросов больше не было — или, вернее, оставались только те, на которые он сам должен был найти ответы.

Павел достал планшет, открыл документ и протянул Виктору стилус. — Подпись здесь и здесь. Электронная, но юридически полноценная.

Виктор пробежал глазами последние страницы — стандартные формулировки, ничего неожиданного — и расписался. Планшет пискнул, подтверждая.

— Добро пожаловать в сумасшедший дом. — Павел убрал планшет в сумку и поднялся, протянув руку.

Виктор пожал её. Павел кивнул Кузьмичёву — коротко, почти формально — и направился к двери.

— Виктор, — голос Кузьмичёва прозвучал негромко, но отчётливо. — Задержитесь на минуту.

Павел обернулся у двери, бросил быстрый взгляд на обоих — и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Виктор остался в кресле. Кузьмичёв не торопился говорить — он положил карандаш на стол, сцепил руки перед собой и несколько секунд молча смотрел на него.

— Подойдите к окну, — сказал он наконец и сам поднялся из-за стола. — Люблю этот вид.

Они встали рядом у панорамного стекла. За окном дрожали огни Садового, плыли фары, метался редкий снег — мартовская каша, которой и снегом-то не назовёшь. Москва лежала внизу как схема — потоки, узлы, пересечения.

— Двенадцать миллионов человек, — тихо сказал Кузьмичёв. — Каждый думает, что принимает решения сам. Каждый уверен, что контролирует свою жизнь. — Он чуть повернул голову. — А на самом деле всё определяется вот этим. — Он указал на светящуюся артерию Садового. — Инфраструктурой. Кто контролирует потоки — контролирует город.

Виктор молчал. На стекле было видно их отражения — два силуэта на фоне огней.

— Вы ведь скептик, — продолжил Кузьмичёв, глядя на город. — Это хорошо. Проекту нужны люди, которые сомневаются. Ваш отец — идеалист. Верит, что люди способны договориться, что добрая воля победит. А вы?

— Я программист. — Виктор пожал плечами. — Меня учили проверять, а не верить.

— Прекрасная профессия. — Кузьмичёв чуть улыбнулся. — Именно поэтому я хотел поговорить с вами, а не с отцом.

Город внизу дышал ровно, как спящий гигант — огни мигали, системы работали, потоки текли.

— Система, способная изменить баланс сил на планете, — сказал Кузьмичёв, не отрывая взгляда от окна. — Кто должен её контролировать? Один человек? Одна страна? Группа государств, которые через десять лет могут передраться между собой?

Виктор не ответил. Вопрос казался риторическим.

— История учит: концентрация силы опасна. Даже если намерения чисты. — Кузьмичёв повернулся к нему. — Ваш отец верит в человечество. А я — в системы сдержек. В механизмы, которые работают независимо от доброй воли.

— Вы против проекта? — спросил Виктор прямо.

Кузьмичёв покачал головой: — Я — один из тех, кто его запустил. Но быть за проект и задавать неудобные вопросы — это не противоречие. Иногда самое ответственное — сомневаться. Даже в своих.

Пауза. Виктор ждал продолжения, но Кузьмичёв молчал, глядя на город.

— Знаете, что отличает хорошего инженера от великого? — сказал он наконец. — Великий думает о том, что будет, когда его уже не станет. Кто унаследует то, что он построил. И как это можно использовать — не только во благо.

Виктор не знал, что ответить. Разговор был странным — философия, а не инструктаж. Проверка? Тест на лояльность? Или что-то третье?

— Идите, — сказал Кузьмичёв. — Подумайте о том, что я сказал. Не обязательно соглашаться — достаточно помнить. — Он вернулся к столу, взял простой карандаш. — И берегите отца. Он человек редкий. Таких мало.

В коридоре пахло полиролью. Виктор шёл к лифту и пытался понять, что только что произошло. Разговор был странным, но… о чём именно? О философии власти? О проверке нового сотрудника? О чём-то, что он должен был услышать между строк, но не услышал?

Лифт открылся с тихим звоном. Виктор вошёл, нажал кнопку первого этажа — двери закрылись, кабина пошла вниз. В зеркальной стенке он увидел своё отражение: озадаченное лицо, нахмуренные брови. Человек, который не уверен, прошёл он только что какой-то тест — или провалил его.

Кузьмичёв остался у окна. Долго смотрел на город — на потоки фар, на мигающие огни, на систему, которая работала независимо от воли отдельных людей. Потом вернулся к столу, открыл блокнот и записал одно слово. Почерк был аккуратный, буквы — ровные. Он закрыл блокнот, убрал в ящик и погасил лампу. Город внизу продолжал дышать.

Москва. Кабинет генерала Булатова. В тот же вечер.

Три папки на столе. На каждой — гриф «ДСП». Булатов читал материалы по проекту «Гелиос» — не технические, а кадровые. Список участников, биографии, связи. На отдельном листе, написанное его же рукой — одно слово, обведённое кружком: «Кузьмичёв».

Сорок лет в системе научили его одному: когда человек слишком гладко вписывается в структуру, это либо талант, либо подготовка. Егор Михайлович был талантлив — никто не спорил. Но что-то в его словах не совпадало с его действиями. Когда человек верит в идею — это видно. Кузьмичёв верил. Но во что именно?

Булатов закрыл папку и посмотрел в окно. Проверять было рано. Обвинять — тем более. Но записать в блокнот, держать в памяти, смотреть внимательнее — это он умел. Этому его учили ещё в те времена, когда такие навыки решали судьбы.