Вашингтонская стена

Вашингтон. Совет национальной безопасности США. Утро.

Майкл Чен стоял у экрана, и папка в его руках весила тонну. Три года в Управлении директора национальной разведки, два повышения, безупречная репутация — и вот он здесь, в комнате для брифингов на первом подземном этаже, где кондиционер гудит так тихо, что слышно собственное сердцебиение.

За овальным столом сидели люди, чьи имена он видел только в служебных записках. Председатель Совета Роберт Макгвайр — седой, с военной выправкой, смотрел не мигая, как человек, привыкший принимать решения, от которых зависят жизни. Рядом — Говард Стерн, главный юрисконсульт, грузный, в очках с толстой оправой; он уже вытирал лоб платком, хотя в комнате было прохладно. Элизабет Коул, директор по науке, сидела прямо, очки на тонкой цепочке поблёскивали в свете ламп — она барабанила пальцами по столу, и этот ритм действовал Майклу на нервы.

В дальнем углу, почти в тени, сидел человек, которого Майкл узнал по фотографиям: генерал Уильям Паркер, заместитель министра обороны. За всё время он не произнёс ни слова и не пошевелился.

Экран за спиной Майкла светился белым. Слайды без логотипов, только чёрные заголовки: «Общий обзор архитектуры», «Предохранительные блокировки», «Репликация и верификация». Повестка простая: что именно строят русские, насколько это реализуемо и что делать Америке.

Майкл откашлялся. Голос прозвучал ровнее, чем он ожидал.

— Исходники пришли не как утечка — это не флешка из коридора. Пакет подготовлен нашей сетью в России: листинги, схемы и конспекты встреч из двух независимых источников. Подтверждения — казахстанский канал по логистике и индийская техническая проверка через академические связи.

Макгвайр чуть наклонил голову — единственный знак внимания.

— Насколько мы доверяем этим данным?

Представитель Национального агентства геопространственной разведки — худой человек с усталым лицом — ответил раньше, чем Майкл успел открыть рот:

— Проверяли по независимым источникам. Космические снимки, открытые закупки, трассировка поставок. По Ганьсу видно: часть оборудования уже в пути. Архитектура из документов совпадает с тем, что они рассказывали в Москве и Дели. — Он помолчал, листая свои записи. — Индия и Китай в деле. Иран и КНДР предоставляют мощности. Всего около семи стран на разных стадиях готовности.

Майкл переключил слайд. На экране появилась блок-схема: главный узел — орбитальный приёмник-распределитель на геостационарной орбите. Туда приходит энергия, оттуда уходит на наземные станции. Прямой передачи на поверхность нет. Отдельно — контур «Меркурий: доставка массы / электромагнитный ускоритель».

Советник из Министерства энергетики — женщина лет пятидесяти с короткой стрижкой — перелистнула страницу в папке. Запах кофе из её термоса дошёл до Майкла, и он вдруг понял, как хочет пить.

— Ключевое инженерное заявление Москвы — «нет физической возможности направить луч на поверхность», — сказала она. — В документах описаны двойные блокировки: техническое ограничение угла наведения и жёсткая привязка к орбитальному узлу. Без опорного узла система слепа. Мы пересчитали геометрию — она сходится.

— А если блокировки отключат? — Это был первый вопрос от кого-то из военных, сидевших ближе к двери.

Советник по энергетике покачала головой.

— Тогда вопрос в управлении. В материалах описаны алгоритмы автономной репликации и верификации в критических контурах. Они делают систему устойчивее, избавляют от единственных точек отказа. — Она сверилась с записями. — Мы отправили пакет в «Сандию» и Лос-Аламос. Предварительно — физика сходится, устойчивость выше средней. Проблемные места не в железе, а в людях: доступы, процедуры, ответственность.

Макгвайр постучал карандашом по столу — один раз, негромко.

— Вывод?

Майкл понял, что это его реплика. Он выпрямился.

— Это не фантазия. Это инженерный замысел, близкий к публичной фазе. Саммит БРИКС — на горизонте.

На стол легла тонкая папка — «Техническая оценка (служебная)»: схемы, выдержки из протоколов наведения, таблица соответствия стандартам. Макгвайр даже не взглянул на неё.

Перерыв длился двадцать минут. Майкл выпил два стакана воды из кулера в коридоре и съел шоколадный батончик из автомата. Руки всё ещё немного дрожали — не от страха, от адреналина. Он справился. Не опозорился. Данные приняли всерьёз.

Но главное было впереди.

Тот же день. Закрытое совещание.

Комната сменилась, но атмосфера осталась прежней. Без окон. Гул кондиционера чуть громче. Бумажные папки разложены одинаково, как карты перед покерной партией. Майкл сидел у стены, уже не у экрана — теперь он был наблюдателем, а не докладчиком. Это была не «комната решений» — это была «комната процедур», и он чувствовал разницу.

Элизабет Коул перестала барабанить пальцами и сцепила руки на столе.

— По физике всё сходится. Если останемся за бортом, выпадаем из будущего энергетического стандарта — на десятилетия. — Она посмотрела прямо на Макгвайра. — Нам нужен хотя бы доступ к документации по блокировкам и протоколам безопасности. И собственная программа, чтобы не потерять инженеров.

Заместитель советника по национальной безопасности — худощавая женщина с резкими чертами лица — ответила без паузы:

— Риск не в технологии передачи энергии, а в людях. Мы бы вошли — но не пройдём комитеты без права вето на критические решения. — Она говорила ровно, почти механически, как диктофон. — Пока машина не позволяет — работаем через сдерживание: экспортные списки, цепочки поставок, финансы, дипломатия. Мы говорим о правилах и коалициях, не о диверсиях.

Представитель НАСА — немолодой мужчина с усталыми глазами — потёр переносицу и заговорил тише других:

— Мы можем проверить их расчёты, но только неофициально, без публичного участия. Пересчитать модели, дать честное заключение. — Он развёл руками. — Официально — Конгресс не пропустит.

Говард Стерн сложил руки на папке. Его пальцы были короткими и толстыми, и Майкл почему-то подумал, что этот человек никогда в жизни не бегал.

— Передача критических технологий запрещена в обе стороны, — сказал юрист. — Даже если найдём лазейки — законодатели растерзают. Я видел, как это происходит. Видел не раз.

На столе лежали три листа. На одном — «Передача солнечной энергии лучом». На другом — «Электромагнитный ускоритель массы». На третьем — «Стратегическая стабильность». Майкл смотрел на них и думал: три листа бумаги, а за ними — судьба поколения.

Элизабет Коул пожала плечами.

— Науке мы «нет» не говорим. Мы говорим «нет» политике.

— А политика — это тоже физика, — произнёс кто-то из дальнего конца стола, и Майкл уловил тень улыбки. — Инерция, трение, сопротивление материала.

Стерн откашлялся.

— Итог понятен. Мы бы хотели войти. Но машина не позволяет.

Макгвайр обвёл взглядом стол. Медленно, как прожектор.

— Конкретные шаги?

Заместитель советника перечислила — всё тем же ровным тоном, как будто читала с листа:

— Требуются гарантии: независимый аудит блокировок, физически невозможная прямая передача на поверхность, контроль точек наведения. Пока мы не можем войти — работаем снаружи: отслеживаем узкие места в поставках, денежные потоки, давим на посредников. И запускаем собственную программу — чтобы было чем торговаться, если окно откроется.

Стерн добавил — тоном лектора, привыкшего объяснять очевидное:

— Экспортные ограничения: радиочастотные тракты, прецизионные приводы, радиопрозрачные материалы. Координация с Токио и Сеулом — без них эффект слабый. Публично — пауза; в коммуникации только: «следим», «приветствуем науку», «обеспокоены рисками».

Макгвайр постучал карандашом — дважды на этот раз.

— Ещё одно. Информационное поле. Они пойдут через население: дешёвая энергия, чистая планета, конец бедности. Красивые картинки, вирусные истории. И через международные площадки.

Руководитель пресс-службы — молодой для своей должности, в дорогом костюме — поднял взгляд от планшета:

— Уже идёт. Будет мощная кампания за глобальное участие — инициатива выгодна каждому человеку на Земле, и они это используют. Давление на правительства пойдёт снизу: «почему мы не участвуем?»

— Что можем сделать?

Заместитель советника покачала головой.

— Замолчать не получится. Это выгодно каждому человеку на планете — это не пропаганда, это правда. Нам нужна альтернатива, а не цензура.

— SunGrid, — сказала Элизабет Коул, и в ней впервые проступило что-то живое. — Мы уже ведём расчёты. Своя орбитальная инфраструктура, свои стандарты безопасности, прозрачное управление. Если разогнать программу, через два-три года выходим на демонстрационную фазу.

Макгвайр поднял взгляд от записей. Его глаза были холодными и ясными.

— Значит, не боремся с их картинками — показываем свои. Американская программа безопаснее, под демократическим присмотром, открыта для союзников. Это наш месседж.

Стерн устроился глубже в кресле. Кожа скрипнула под его весом.

— Они говорят: «инфраструктура для всего человечества». — Он вытер лоб платком, сложил его аккуратно и убрал в карман. — Но за сорок лет в этом бизнесе я не видел ничего по-настоящему совместного. Кто-то всегда у руля. ООН — не у руля. Международные договоры — бумага. У руля тот, кто построил, кто обслуживает, кто держит ключи.

Коул кивнула.

— Интернет тоже был «для всех». Открытые протоколы, свободный доступ, благо человечества. А потом оказалось, что серверы стоят в конкретных странах, кабели идут через конкретные точки, и кто владеет инфраструктурой — владеет информацией. С энергией будет то же самое, только ставки выше.

Заместитель советника добавила:

— Мы не верим в отсутствие собственности. Это не идеология — это опыт. Каждый раз, когда кто-то говорил «это принадлежит всем», через поколение оказывалось, что это принадлежит кому-то конкретному. Советский Союз говорил «народное» — а распоряжалась номенклатура. — Она заговорила громче, и Майкл понял, что это для неё важно. — Мы предпочитаем честную конкуренцию: два стандарта лучше, чем один «общий», которым на самом деле управляет Москва или Пекин.

Макгвайр помолчал, глядя в угол комнаты — туда, где не было ничего, кроме стены.

— Допустим, их намерения чисты. Допустим, сегодня это действительно совместное начинание. — Его голос стал тише, и все подались вперёд, чтобы слышать. — Но инфраструктура простоит сто лет. За сто лет сменятся правительства, союзы, интересы. Кто гарантирует, что через двадцать лет «совместное» не станет инструментом давления? Мы не можем строить стратегию на доверии к обещаниям.

Коул перевела разговор к практике — её стихия.

— Без частного сектора мы не успеем. У государства нет ни ракет, ни заводов, ни инженеров в нужном количестве. Всё это — у компаний, которые последние двадцать лет строили коммерческий космос. Нам нужны все: кто летает на орбиту, кто производит солнечные панели, кто делает композитные материалы, кто строит наземные станции.

Заместитель советника согласилась:

— Контракты и национальная задача — как в шестидесятые. Тогда Кеннеди сказал «Луна за десять лет», и вся промышленность перестроилась. Сейчас нужно то же самое: долгосрочные контракты, гарантированный рынок, доступ к государственным лабораториям. Частный сектор пойдёт туда, где есть деньги и амбиции.

Макгвайр записал что-то в блокнот — три слова, не больше.

— Министерству торговли — список компаний первого эшелона. Не только космос: энергетика, материалы, телеком, строительство. Пентагону — оценка, кто из них уже работает с нами по закрытым программам. Минфину — модели финансирования: государственно-частное партнёрство, гарантированные закупки, налоговые льготы.

Стерн подвёл черту — он любил подводить черты.

— В конечном счёте это вопрос веры. Они верят, что можно построить что-то единое для всего человечества. Мы верим, что конкуренция надёжнее кооперации. — Он побарабанил пальцами по папке. — Возможно, они правы. Но мы не можем позволить себе проверять это на собственной энергетической безопасности.

Представитель разведки — не Майкл, другой, постарше — отодвинул пустую чашку и поднял руку.

— Конкуренция — хорошо. Но давайте честно: космос не бесконечен. — Он говорил медленно, взвешивая каждое слово. — На Меркурии есть два десятка кратеров с вечной тенью — там лёд, без которого невозможно долгосрочное присутствие. Точек для масс-драйвера с правильным углом к эклиптике — может, пять-шесть на всю планету. Орбитальных слотов над крупными рынками — ограниченное число. Если мы строим своё — мы гонимся за теми же местами.

Стерн подхватил:

— И нет арбитра. Договор о космосе шестьдесят седьмого года — про оружие и ядерные испытания, не про ресурсы. Кто первый поставил инфраструктуру — тот де-факто владеет. Не юридически, но практически. Если они уже на Меркурии — нам придётся либо смириться с худшими местами, либо идти на прямую конфронтацию.

И тогда заговорил генерал Паркер.

Майкл видел, как это произошло: человек, сидевший неподвижно весь час, чуть наклонился вперёд. Кто-то замер с чашкой у рта. Стерн перестал вытирать лоб. Даже кондиционер, казалось, притих.

— Давайте назовём вещи своими именами. — Голос генерала был низким и спокойным, как у человека, привыкшего отдавать приказы, которые выполняются. — Если две программы претендуют на одни и те же точки — это потенциальный военный конфликт. Не завтра, но через десять-пятнадцать лет, когда инфраструктура станет критической. — Он обвёл взглядом стол, и Майкл почувствовал холод, не имевший отношения к кондиционеру. — Мы должны либо договориться о разделе заранее, либо готовиться к эскалации. Третьего не дано.

Тишина длилась три секунды. Майкл считал.

Макгвайр отложил карандаш.

— Можно ли договориться о разделе?

Стерн покачал головой. Его лицо было серьёзным, без тени иронии.

— С кем? Они говорят: «для всего человечества». Если мы предложим разделить — мы признаём, что это не для всех. Тогда зачем им делиться? Они скажут: присоединяйтесь к нашему «совместному» начинанию. А это именно то, чего мы не хотим.

Макгвайр произнёс это слово так, будто ставил печать на документе:

— Значит, гонка.

Майкл смотрел на лица вокруг стола. Никто не возразил. Никто не вздохнул. Решение было принято — не голосованием, не обсуждением, а простой констатацией факта. Так, наверное, и принимаются решения, меняющие мир: не с фанфарами, а с тихим стуком карандаша по столу.

— Кто первый займёт ключевые точки — тот и определит правила. — Макгвайр повернулся к Коул. — Сколько у нас времени?

— По нашим оценкам, три-пять лет до первых постоянных установок на Меркурии. Если мы не начнём сейчас — опоздаем на поколение.

Руководитель пресс-службы поднял руку.

— Есть ещё одна проблема. Если мы строим свою программу — для мира это выглядит как раскол. Они говорят: «для всего человечества». А мы отказываемся и делаем своё. В глазах публики мы — эгоисты, которые не хотят делиться.

— Нужно перевернуть нарратив, — сказала заместитель советника. — Не «мы отказались от совместного», а «они украли нашу идею и построили закрытый клуб». Мы первые работали над беспроводной передачей энергии — НАСА, лаборатории, частные компании. Они взяли наши наработки и сделали систему, куда нас не пускают. Мы не раскольники — мы жертвы.

Руководитель пресс-службы кивнул, делая пометки в планшете.

— И это должно работать не только для американцев. Для всей планеты. Европа, Латинская Америка, Африка — они должны видеть: есть две программы, и американская — открытая, прозрачная, с демократическим присмотром. А их инициатива — красивые слова, а на деле рычаги у Москвы и Пекина. Нам нужна глобальная кампания, не внутренняя.

— А Европа?

Стерн перелистнул страницу в папке.

— Брюссель колеблется. Хотят дешёвую энергию, но боятся зависимости — и от Москвы, и от Пекина. Если предложим участие в SunGrid на ранней стадии, есть шанс—

Макгвайр перебил — он не любил незаконченных предложений:

— Какой «колеблется»? Они всё ещё наши союзники. Как минимум. Пока. — Он подался вперёд, и слова зазвучали жёстче. — Надавите. Напомните, кто держит их зонтик безопасности последние семьдесят лет. Предложите участие в SunGrid — и объясните, что альтернатива означает зависимость от Москвы и Пекина. Пусть выбирают.

Он выпрямился и заговорил так, как говорят люди, привыкшие, что их слова записывают:

— Решение. Вовлечение в их инициативу — пока нет. Берём конкуренцию и гонку. SunGrid как альтернатива, Европа как союзник. Министерству торговли — пакет по узким местам в поставках и список компаний первого эшелона. Министерству энергетики — ускорение собственной программы, приоритет — ключевые точки на Меркурии. НАСА и национальным лабораториям — оценка сроков: сколько у нас времени до того, как они займут лучшие места. Пентагону — сценарии эскалации и варианты реагирования. Госдепу — работа с Брюсселем и подготовка международной коалиции. Пресс-службе — глобальная кампания: мы — открытая система, они — закрытый клуб. Начинаем до саммита БРИКС.

Люди вставали, собирали папки. Никто не говорил вслух — после таких совещаний не говорят. Стерн тяжело поднялся, опираясь на стол. Коул уже набирала что-то в телефоне. Генерал Паркер вышел первым, не оглядываясь.

Майкл остался сидеть. Он смотрел на пустые стулья, на разбросанные листы бумаги, на экран, который так и не погас. Он только что видел, как принимается решение, которое изменит мир. Никто не кричал. Никто не ударил кулаком по столу. Просто слова, произнесённые в прохладной комнате без окон.

Гонка, — подумал он. Мы назвали это гонкой. А гонки имеют свойство заканчиваться.

Он встал и вышел последним, выключив за собой свет.

Ночью в Годдарде и «Сандии» пересчитали чужие формулы ещё раз: тепловые балансы, окна стартов, деформации узла. «Физика сходится», — написали в сводке. Рядом — пометка карандашом: «человеческий фактор».

К концу недели комитет Конгресса запросил служебные записки для возможного слушания. В прессе — тишина. «Стена» осталась там, где и была: в процедурах.

А Майкл Чен ещё долго вспоминал голос генерала Паркера и три секунды тишины, которые за ним последовали.