Рубильник

Москва. Администрация Президента. Три дня спустя.

Пропуск проверили четырежды — на въезде, у главного входа, перед лифтом и ещё раз у дверей переговорной. Павел привык к бюрократии, но здесь чувствовалась другая порода: не показная строгость, а холодная, отлаженная машина, которая не ошибается и не прощает ошибок.

Переговорная оказалась неожиданно скромной — длинный стол из тёмного дерева, кожаные кресла, портрет президента на стене. Никакой помпезности, никаких золотых орлов. Рабочее место для людей, которым не нужно никому ничего доказывать.

Павел был первым. Он выбрал место ближе к углу — привычка из корпоративных времён: видеть всех, не привлекая внимания. Разложил перед собой папку с материалами, хотя знал каждую цифру наизусть. Три ночи без сна дались непросто, но результат того стоил.

Следующим вошёл Егор Михайлович — кивнул Павлу, сел напротив. Лицо непроницаемое, как всегда. Павел знал его уже семь лет, и за всё это время ни разу не видел, чтобы Кузьмичёв выдал свои эмоции раньше времени.

Потом появились остальные — по одному, с интервалом в несколько минут, словно по расписанию. Генерал Булатов — грузный, в гражданском костюме, который сидел на нём как седло на корове. Взгляд цепкий, оценивающий; Павел почувствовал, как его просканировали и отложили в папку «потенциальная угроза — низкая». Дронов из Росатома — седой, подтянутый, с выправкой человека, который всю жизнь работает с вещами, способными уничтожить города. Ярцев из Роскосмоса — моложе остальных, энергичный, с быстрыми глазами инженера. Серов, вице-премьер — круглолицый, улыбчивый, но улыбка не достигала глаз.

Последним вошёл Кондрашов. Павел видел его только на фотографиях — невысокий, сухощавый, с короткими седыми волосами и лицом, которое не запоминается. Человек-тень, человек-функция. В девяностых он недолго возглавлял правительство, затем руководил Росатомом, а оттуда ушёл в Администрацию. Говорили, что именно он курирует все стратегические проекты — те, о которых не пишут в газетах. Кондрашов сел во главе стола, положил перед собой тонкую папку и обвёл всех взглядом — быстрым, точным, как лазерный прицел.

— Начнём, — сказал он негромко, и в комнате сразу стало тише. — Егор Михайлович, вы координируете работу группы «Вектор». Доложите.

Кузьмичёв кивнул, не вставая. — Три дня назад группа завершила первичный анализ проекта «Гелиос». Технический аудит, финансовая модель, оценка рисков. — Он повернулся к Павлу. — Павел Андреевич, прошу.

Павел встал, хотя здесь это было не обязательно — привычка: когда говоришь стоя, голос звучит увереннее. — Коллеги, постараюсь коротко. — Он открыл папку. — Проект «Гелиос» — автоматизированный завод на Меркурии, который работает без участия человека и производит систему орбитальных зеркал для передачи солнечной энергии на Землю. Автор концепции — Валерий Петрович Гончаренко, директор НИИ проблем космоса. Мы проверили его расчёты и провели собственное моделирование. Результат: проект технически реализуем. Физика работает. Сроки — десять-пятнадцать лет до первого промышленного киловатта.

Он дал словам осесть. — Бюджет. Здесь я буду честен: мы не знаем точно. Никто не знает — проект такого масштаба не имеет прецедентов. Но мы построили модель, и я покажу вам, как она устроена. — Павел достал из папки несколько листов и разложил их веером на столе. — Вот структура расходов. Первая фаза — Земля. НИОКР, разработка искусственного интеллекта, испытательный полигон. Восемьдесят миллиардов долларов, шестнадцать процентов.

— Полигон где? — уточнил Серов.

— В Китае. Там дешевле и быстрее. — Павел провёл пальцем по таблице. — Вторая фаза — Луна. Тестовый полигон, отработка технологий в космических условиях. Тридцать миллиардов, шесть процентов. Затем основная часть — Меркурий. Заводы, ракеты, запуски. Триста сорок миллиардов, почти семьдесят процентов. И наконец, наземная инфраструктура для приёма энергии. Пятьдесят миллиардов, десять процентов.

— Итого? — спросил Кондрашов.

— В базовом сценарии — от четырёхсот до шестисот миллиардов. — Павел выдержал паузу. — Но это при условии, что всё идёт по плану. А так не бывает.

Серов присвистнул — тихо, но достаточно, чтобы все услышали. — Полтриллиона. Это два годовых бюджета страны. — Булатов нахмурился, записывая что-то в блокнот. Дронов сцепил руки на груди — поза человека, который прикидывает масштаб задачи. Ярцев переглянулся с Кондрашовым, но тот остался невозмутим.

— Это шесть процентов от того, что мир тратит на энергию за год, — возразил Павел. — Но позвольте, я закончу про риски. — Он перевернул страницу. — Главная неопределённость — не одна технология, а три. И они должны работать вместе. Первое: сами роботы. Машины, способные работать в вакууме, при температурах от минус ста восьмидесяти до плюс четырёхсот тридцати градусов. Никто никогда не строил такую технику серийно. Второе: искусственный интеллект. Сигнал до Меркурия идёт от четырёх до двадцати минут в одну сторону — управлять с Земли в реальном времени невозможно. Роботы должны сами принимать решения, сами чинить друг друга, сами реагировать на нештатные ситуации. И третье: производство. Завод на другой планете должен работать так, как мы запланировали. Плавить металл солнечным светом, катать прокат, печатать детали, собирать новых роботов. Каждый этап — отдельная инженерная задача. А вместе они должны работать как часы.

— Порознь каждая из этих задач решаема. Роботов мы умеем строить. ИИ развивается. Заводы работают. Но чтобы всё это сошлось вместе, на другой планете, без людей — такого ещё никто не делал. Поэтому у нас три сценария. Оптимистичный: всё работает, международная кооперация идёт гладко, ИИ достигает нужного уровня за пять лет. Четыреста миллиардов. Базовый: умеренные задержки, доработки, политические сложности. Шестьсот миллиардов. И консервативный — когда всё идёт не так. ИИ требует десять лет вместо шести, технические проблемы на каждом этапе.

— И сколько в этом случае? — спросил Булатов.

— Под триллион, — ответил Павел. — Но это в худшем случае. И даже триллион — это не катастрофа. Важно понимать: триллион — это если считать по американским расценкам. А американцы умеют тратить деньги. Программа Apollo обошлась в двести восемьдесят миллиардов в современных ценах — двенадцать человек на Луне. МКС — сто пятьдесят миллиардов за двадцать шесть лет. Одна станция. У них бюрократия, монополия подрядчиков — Боинг и Локхид берут сколько хотят, а государство оплачивает все расходы плюс прибыль.

Павел сделал паузу, давая цифрам осесть.

— Но мы — не американцы. Китай строит космические станции в три раза дешевле. Индия запускает марсианские миссии за семьдесят пять миллионов — меньше, чем бюджет голливудского фильма про космос. Мы с Росатомом умеем работать эффективно. Если проект идёт через нас, Китай и Индию — реальная цифра ближе к четырёмстам-шестистам миллиардам. А если подключить КНДР для производства земного прототипа — у них дешёвая рабочая сила, железная дисциплина и неплохие технологии — можно сэкономить ещё процентов двадцать.

Павел сделал паузу.

— За эти деньги мы получаем энергию для всей планеты. Навсегда. Не на двадцать лет, не на пятьдесят — навсегда. И дело не только в энергии. Дело в том, что с ней можно сделать.

Павел перевернул ещё один лист. — Опреснение воды — океаны становятся бесконечным источником пресной воды. Вертикальные фермы — еда растёт в любой точке планеты, круглый год. Переработка мусора — когда энергии достаточно, можно разложить что угодно: пластик, электронику, радиоактивные отходы. И самое главное — связывание углекислого газа. Мы можем обратить климатические изменения вспять, буквально высасывать CO2 из атмосферы.

Серов медленно покачал головой. — Звучит как утопия.

— Может, и утопия, — согласился Павел. — Но все эти технологии существуют уже сегодня. Единственное, чего им не хватает, — дешёвой энергии. Мы её дадим. — Он перевернул ещё одну страницу. — И это только Земля. Масс-драйверы на Меркурии — электромагнитные катапульты, которые запускают готовые зеркала на солнечную орбиту без ракетного топлива. Себестоимость вывода — копейки за тонну. Чем больше зеркал в рое, тем больше энергии. — Павел оглядел собравшихся. — Но главное даже не это. Главное — конец дефицита. Сегодня вся мировая экономика — это игра с нулевой суммой. Чтобы кто-то выиграл, кто-то должен проиграть. Отсюда войны, санкции, торговые конфликты. Но когда энергии хватает на всех, когда ресурсы космоса открыты для добычи — игра меняется. Можно думать о развитии, а не о выживании. Можно строить, а не отнимать.

Тишина затянулась — Булатов подался вперёд, впервые проявив настоящий интерес. — Сколько зеркал в системе?

Булатов уже задавал этот вопрос Гончаренко, но Павел был готов. — На полной мощности — около ста миллионов. Общая площадь порядка ста тысяч квадратных километров.

— И каждое можно навести индивидуально? — уточнил генерал.

— Да. Это необходимо для передачи энергии на приёмники. — Павел видел, к чему клонит Булатов, и выждал.

Генерал не спешил. Он медленно барабанил пальцами по столу, затем спросил — почти небрежно: — А если навести их не на приёмник?

Все в комнате понимали, о чём он говорит, но никто не произнёс это вслух. Сто тысяч квадратных километров зеркал — это сфокусированный солнечный свет мощностью в десятки тераватт. Направьте хотя бы часть этой энергии на город — и города не станет. Никаких ракет, никаких боеголовок, никакого предупреждения. Просто луч с неба.

Тишина затянулась. Павел слышал, как где-то за стеной тикают часы — размеренно, безжалостно. Дронов сцепил пальцы на столе — руки человека, который всю жизнь работал с вещами, способными уничтожить города, и знал цену каждой кнопки. Кондрашов не шевельнулся, но взгляд его стал жёстче — если раньше он оценивал проект, то теперь оценивал людей в комнате. Тех, кому доверяет такое оружие.

— Мы пятьдесят лет строили мир на простой идее, — сказал Булатов. — Никто не нажмёт кнопку, потому что погибнут все. Взаимное гарантированное уничтожение. Это работало. — Он прошёлся глазами по лицам. — А теперь вы хотите вынести рубильник в космос. Систему, способную обнулить любой сценарий возмездия. Перехватить ракеты на старте — сотней тысяч маленьких зеркал, сфокусированных на каждой боеголовке. Уничтожить пусковые шахты до того, как они откроются. — Булатов покачал головой. — В Пентагоне не идиоты. Они увидят это раньше, чем мы заложим первый камень. И что тогда?

Кондрашов слушал молча, не меняя выражения лица. — Руслан Ильич прав, — сказал Дронов. — Это не просто энергетический проект. Это смена парадигмы. Кто контролирует такую систему — контролирует планету.

— Именно поэтому мы не можем делать это в одиночку, — сказал Павел. — Позвольте, я покажу политическую модель. — Кондрашов коротко качнул головой, и Павел достал из папки несколько листов. — Стратегия «Снежный ком». Начинаем с малого круга: страны, которым мы доверяем и которые зависят от нас. Беларусь, КНДР, возможно, Иран. Затем подключаем Индию — им энергия нужна как воздух, у них полтора миллиарда человек и растущая экономика. Когда этот блок сформируется, за ними потянется весь БРИКС. Китай, Бразилия, ЮАР, арабские страны. А когда в проекте будет половина мирового населения, Западу придётся договариваться на наших условиях.

— Или начнётся война, — сказал Булатов.

— Поэтому важна последовательность, — сказал Павел. — Сначала малый круг, потом Индия, потом — когда ком наберёт массу — Китай присоединится сам. Они не смогут остаться в стороне от проекта, в котором участвует половина мира.

Серов нахмурился. — А если Китай захочет возглавить проект?

— Не захочет, — сказал Павел. — Точнее, захочет, но не сможет. Технологии — наши. Ядерные энергоустановки — Росатом на поколение впереди китайцев. Опыт космических операций — у нас. А производственные мощности — да, у них. Но производство без технологий — это просто завод. Мы будем нужны друг другу.

Булатов хмыкнул. — А американцы?

— Американцы будут нервничать в любом случае. Но коалиция, которая начинается с КНДР и Ирана, для них выглядит как клуб неудачников. Они будут смеяться — пока не поймут, что этот ком их уже накрыл.

Кондрашов поднял руку — едва заметный жест, но все замолчали. Атмосфера изменилась: политические дебаты закончились, началась проверка ресурсов. Он обвёл взглядом присутствующих — быстро, методично, как хирург перед операцией проверяет инструменты. — Игорь Сергеевич, — обратился он к Ярцеву. — Носители?

Ярцев выпрямился. — Носители — узкое место. «Ангара» берёт двадцать тонн на низкую орбиту, до Меркурия — значительно меньше. Но у нас в работе «Енисей» — сверхтяжёлый носитель. Если получим финансирование, первый пуск через четыре-пять лет. Кроме того, китайцы строят свой «Чанчжэн-9». Вместе — тысяча тонн в год на лунную орбиту. Этого хватит для начала. А если подключатся американцы со своим Starship — это сильно упростит доставку и логистику.

Кондрашов повернулся к Дронову. — Виктор Алексеевич, Росатом готов?

Дронов склонил голову. — ТЭМ «Зевс» — транспортно-энергетический модуль мегаваттного класса — в разработке уже пять лет. Первый лётный образец — через три года. Ядерные реакторы для лунной базы — вопрос адаптации существующих проектов. Сложно, но реально.

Кондрашов обратился к Серову. — Промышленность?

Серов развёл руками. — Андрей Николаевич, вы же знаете наши возможности. Если будет политическое решение — развернём любые мощности. Вопрос приоритетов и ресурсов.

Кондрашов молча смотрел на стол перед собой. Все ждали. — Руслан Ильич, — сказал он наконец. — Ваши условия.

Булатов не удивился — он был готов. — Первое: совместный контроль. Никаких односторонних решений о применении системы в военных целях. Любое перенацеливание — только по согласованию всех участников. — Павел записал. — Второе: физическая защита. Командные центры — на территории всех стран-участников. Коды доступа разделены. Ни одна страна не может активировать систему в одиночку. Да, это замедлит реагирование — но в этом и цель. Система не должна использоваться для первого удара. Только для сдерживания. Третье: открытость. Как только проект заработает, мы объявляем о нём публично. Приглашаем международных наблюдателей. Делаем невозможным тайное использование.

— Принимается, — сказал Кондрашов. — Что ещё?

— Четвёртое. — Булатов посмотрел прямо на Кондрашова. — Человек. Гончаренко. Он идеалист. Это хорошо для учёного, но опасно для проекта такого масштаба. Нужен кто-то, кто будет держать его в рамках.

— У нас есть такой человек, — сказал Кузьмичёв, и Павел почувствовал, как взгляды сошлись на нём.

Булатов не смотрел на Павла. Он смотрел на Кузьмичёва — долгим, оценивающим взглядом, каким смотрят на карту противника, прежде чем принять решение. Взгляд длился, наверное, секунды три, но Павлу показалось — вечность.

Потом генерал отвёл глаза и, не меняя выражения лица, достал из внутреннего кармана потёртый кожаный блокнот. Раскрыл, написал что-то — коротко, одно слово. Движение было спокойным, будничным, но Павел, сидевший чуть сбоку, успел заметить: генерал не записал ничего из обсуждения. Он записал что-то другое.

Что именно — не разобрать. Но почему-то этот момент впечатался в память: как Булатов закрыл блокнот, убрал в карман, и как при этом его лицо оставалось абсолютно непроницаемым.

Павел потом не раз спрашивал себя, почему генерал записал именно это. Тогда это казалось странностью — одной из многих в тот вечер. Позже — предчувствием.

Кондрашов молча смотрел на стол перед собой. Секунды растягивались — Павел считал удары сердца, пытаясь понять, какое решение сейчас родится в голове этого человека. Булатов застыл, положив руки на стол. Серов подался назад, но глаз не отрывал от Кондрашова. Даже Кузьмичёв, всегда невозмутимый, слегка подался вперёд.

Потом Кондрашов произнёс — негромко, но так, что каждое слово отпечаталось в воздухе: — «Снежный ком». Пока придерживаемся этого сценария. Но надо посоветоваться с МИДом и Институтом стратегических исследований — может, найдутся ещё варианты, о которых мы не подумали.

Павел выдохнул — не заметил, что задержал дыхание. Решение принято. Проект запущен. Точка невозврата пройдена.

Он повернулся к Кузьмичёву.

— Егор Михайлович, подготовьте команду. Месяц на детальную проработку. Дорожная карта, риски, точки невозврата. И технически проработанный проект — заводы, роботы, доставка, полёты, первый этап с земной базой и земным макетом. Потом соберёмся снова.

Кузьмичёв кивнул. — Гончаренко ставим в курс? Он продолжает работать?

— Разумеется, — сказал Кондрашов. — Расскажите ему сегодня. И объясните, что теперь это не его проект. Это проект государства. — Он встал, и все поднялись вслед за ним. — Вопросы?

Вопросов не было.

Павел вышел из здания, когда уже стемнело. Морозный воздух ударил в лицо, обжёг лёгкие — после душной переговорной казалось, что можно дышать снова. Он остановился на ступенях, давая телу прийти в себя. Четыре часа непрерывного напряжения оставили след: руки слегка дрожали, в висках пульсировала тупая боль, во рту пересохло.

Но при этом — странная лёгкость. Как после экзамена, когда ты выложился полностью и знаешь, что сделал всё, что мог.

Решение принято. Проект запущен.

Охранник у входа кивнул ему — вежливо, но без улыбки. Павел спустился по ступенькам к парковке, где его ждала машина. Москва гудела вокруг — машины, огни, спешащие люди. Обычный зимний вечер в столице. Никто из них не знал, что час назад в этом здании было принято решение, которое изменит их жизни.

— Ну что, Паша? Готов менять мир?

Егор Михайлович материализовался рядом, как всегда неожиданно — Павел даже не услышал шагов. Кузьмичёв закуривал, прикрывая зажигалку от ветра.

Павел поднял взгляд на небо. Низкие облака, подсвеченные огнями города, затягивали Москву плотным покрывалом — сквозь них не видно ни одной звезды. А где-то там, за этими облаками, за атмосферой, в чёрной пустоте космоса, будет построено то, что они только что утвердили.

— Михалыч, я думал, он откажет, — признался Павел. — Слишком масштабно. Слишком рискованно.

Кузьмичёв усмехнулся. — Андрей Николаевич не боится масштаба. Он боится упущенных возможностей.

— А «Снежный ком» — неочевидное?

— «Снежный ком» — это долго. — Кузьмичёв достал сигарету, повертел в пальцах, но не закурил. — КНДР, Иран, потом Индия, потом остальные… Каждый шаг — переговоры, гарантии, проверки. Но зато в конце у нас коалиция, которая никуда не денется. Которая без нас — ничто.

Павел не сразу ответил. — А если не успеем? Американцы поймут, начнут свою программу…

— Может, и начнут. — Кузьмичёв наконец убрал сигарету обратно в пачку. — Но это уже не наша забота. Наша забота — чтобы через месяц на столе лежала дорожная карта. Все детали, все расчёты. А дальше — решат люди поумнее нас. — Он похлопал Павла по плечу и пошёл к своей машине.

Павел сел в свою, но не завёл мотор. Включил обогрев, достал телефон. Пальцы ещё слегка дрожали — адреналин не спешил уходить. Набрал знакомый номер.

Гончаренко ответил после первого гудка. Даже не дал трубке зазвонить второй раз — ждал, значит.

— Валерий Петрович, — Павел сделал вдох, подбирая слова. — Добро получено.

Пауза. В трубке было тихо — только далёкие шумы института, где Гончаренко наверняка засиделся допоздна. Павел представил, как тот застыл, держа телефон, пытаясь осознать, что это реально. Что его проект — больше не мечта в папке, а государственная программа.

— Месяц на проработку, — продолжил Павел. — Нужно подготовить материалы для смежных ведомств. Детальные спецификации, чтобы мы могли раздать задачи по всем направлениям. Заводы, роботы, носители, полигон на Земле. Всё, о чём мы говорили — но теперь уже не концепции, а технические задания.

Снова тишина. Но в ней теперь чувствовалось что-то другое — не растерянность, а сосредоточенность. Гончаренко уже думал, планировал, раскладывал в голове задачи.

Потом он сказал — спокойно, но так, что Павел услышал в его голосе что-то новое. Не восторг, не триумф. Спокойную, железную решимость человека, который наконец получил шанс воплотить дело своей жизни:

— Я понял. Начинаем.

Павел отключился, положил телефон на панель. Завёл мотор. Включил дворники — начал падать снег, лёгкий, почти незаметный. Выехал на Староконюшенный переулок, слился с потоком машин. Москва жила обычным зимним вечером: люди ехали домой с работы, торопились по делам, не зная, что час назад в нескольких километрах от них было принято решение, которое изменит всё.

Павел вёл машину, думая о том, что впереди — годы работы, бесконечные согласования, технические проблемы, политические игры. Так много может пойти не так.

Но проект запущен. И остановить его уже невозможно.