Полигон

Провинция Ганьсу, Китай. Испытательная база «Гелиос-Земля». 2028.

Вертолёт опустился на бетонную площадку, подняв облако жёлтой пыли. Павел спрыгнул на землю, придерживая сумку с документами, и сразу почувствовал ветер — сухой, с привкусом песка, который царапал горло и забивался в волосы. Вокруг простиралась пустыня — бесконечная, серо-жёлтая, потрескавшаяся земля до самого горизонта, где небо сливалось с барханами в одну размытую линию. Это было не похоже ни на что, что он видел раньше: ни на подмосковные леса, ни на казахстанские степи, через которые они летели три часа. Это было похоже на Меркурий — насколько Земля вообще может быть похожа на другую планету.

База раскинулась у подножия невысокого хребта: модульные корпуса цвета песка, три огромных ангара с раздвижными крышами, антенные фермы, опутанные кабелями, и вышка управления с панорамным остеклением. На флагштоке у входа — три флага: российский триколор, красный флаг КНР и оранжево-бело-зелёный флаг Индии, все потрёпанные ветром до белёсости. Надписи на воротах шли в три ряда — кириллица сверху, иероглифы посередине, деванагари снизу: «Испытательная база «Гелиос-Земля». Объединённый проект».

Павел остановился, глядя на ангары. Где-то там, за стальными воротами, стояли роботы — те самые, которых он видел только на чертежах и в симуляциях. Пауки, Крабы, Кентавры, Кроты. Пятьдесят шесть машин, которые через несколько лет должны построить первый завод на Луне. А ещё через десять — превратить Меркурий в энергетическое сердце цивилизации. Если всё пойдёт по плану. Если ничего не сломается. Если он не облажается.

Валерий Петрович должен был быть здесь. Он ждал этого дня три года — увидеть, как первые роботы проекта выезжают на испытания. Но здоровье подвело: сердце, которое годами игнорировало предупреждения врачей, наконец потребовало внимания.

К нему подошёл Ли Вэй — координатор с китайской стороны, с которым Павел встречался год назад в Шэньчжэне, когда ездил по заводам вместе с Валерием Петровичем. Короткие седеющие волосы, знакомое спокойное лицо человека, привыкшего решать проблемы, а не создавать их. Только комбинезон сменился с офисного костюма на серую рабочую форму. Они пожали друг другу руки — крепкая хватка, которую Павел помнил. — Добро пожаловать на базу. — Ли Вэй заметил, что Павел один. — Валерий Петрович не приехал? — Здоровье. Сердце. Врачи запретили перелёты. — Передайте ему от меня: его чертежи висят в каждом ангаре здесь. — Ли Вэй склонил голову с пониманием, потом указал в сторону ангаров. — Пойдёмте, покажу обстановку. У нас много работы и мало времени.

По дороге к ангару к ним присоединилась женщина лет тридцати, в синем комбинезоне с логотипом проекта — худощавая, с короткими тёмными волосами, собранными в практичный хвост, и уставшими глазами человека, который только что закончил ночную смену. Павел узнал её сразу. — Вайшали. — Он протянул руку. — Не ожидал увидеть вас здесь. — Нейросети требуют полевых испытаний, — ответила она с лёгким акцентом, пожимая руку. — Бангалор хорош для симуляций, но здесь — реальные роботы, реальная пыль, реальные отказы. Основная команда осталась в Индии, координируемся по видеосвязи каждый день. Плюс местные специалисты из Шэньчжэня — у китайцев огромный опыт в обучении нейросетей, без них не справились бы. — Как работает роевой интеллект? — спросил Павел. — Лучше, чем ожидалось. Хуже, чем хотелось бы. — Она достала планшет и показала график. — Координация на уровне девяноста двух процентов, но есть краевые случаи — когда три Краба пытаются взять один контейнер одновременно. Приоритеты конфликтуют. Дообучаем модель.

— Она работает с Виктором, — подтвердил Ли Вэй. — Железо и софт. Два ведущих инженера. Виктор отвечает за механику и телеметрию, Вайшали — за нейросети. Разные системы, но работают в паре.

Они шли по центральной аллее базы — бетонной дорожке между модулями, по которой то и дело проезжали грузовики с контейнерами. Ли Вэй говорил ровно, без эмоций, как будто зачитывал отчёт:

— Первая партия оборудования прибыла в прошлом месяце. Логистика — кошмар. Порт Тяньцзинь, железная дорога до Ланьчжоу, потом грузовики через горы — четыреста километров серпантина по перевалу. Три контейнера повредили в пути, пришлось заказывать повторно.

— Критичные компоненты?

— К счастью, нет. Рамы для стапелей, расходные материалы. Но это показывает масштаб проблемы. Когда начнём возить модули для реальной миссии — а это двадцать тонн каждый — будет сложнее.

Павел кивнул. Он видел маршрут на картах: Россия, Казахстан, Китай. Тысячи километров границ, таможен, перегрузок. И это только земная часть. До Луны оставались годы. До Меркурия — тоже.

Они остановились у склада с открытыми воротами. Внутри — штабеля ящиков с маркировкой на разных языках. Павел заметил надписи: «Shenzhen Precision Drives», «Bangalore Sensors Ltd.», «НПО Энергомаш». И ни одной японской.

— Где приводы от Nidec? — спросил он. — По спецификации должны были прийти три недели назад. Ли Вэй не сразу ответил — взгляд его задержался на ящиках. — Токио задерживает. Официально — «логистические сложности». Неофициально — давление из Вашингтона. Nidec — акционерное общество, половина акций на американских биржах. Им намекнули, что сотрудничество с «Гелиосом» может создать проблемы с лицензиями. Извиняются, обещают решить, но сроки растут.

Кулаки сжались сами собой. Павел вспомнил аналитическую записку, которую читал перед вылетом: «Вашингтонская стена. Контроль узких мест в цепочках поставок». Это была не абстракция — это было здесь, в ящиках с надписями «Made in Shenzhen» вместо «Made in Yokohama».

— Что используем вместо? — Китайские аналоги. — Ли Вэй указал на ящики слева. — Шэньчжэньский завод. Грубее, люфт выше — три десятых градуса против одной десятой у японцев. Но работают. Мы уже установили их на три Кентавра для тестов. — Для Луны три десятых — критично, — сказал Павел. — Для Меркурия — катастрофа. — Понимаю. Поэтому вас и ждали. Нужно решение — техническое, не политическое.

Он перевёл взгляд на ящики. Где-то в этих металлических коробках лежала судьба проекта — и ему предстояло собрать её по частям.

Ангар номер один — «Зоопарк», как его называли на базе — занимал площадь футбольного поля. Павел остановился у входа и замер.

Пятьдесят шесть машин стояли в рядах — разных форм и размеров, от шестиногих Пауков до громадин-Крабов на сетчатых колёсах. Белая керамика, золотистые гофры на суставах, острые когти из тёмного металла. Кентавры в центре — полуроботы-полуроверы с руками-манипуляторами. Кроты в дальнем углу — приземистые, злые, с бульдозерными отвалами. Павел видел их на чертежах сотни раз, но здесь, в металле — они казались живыми. Спящей армией, ждущей приказа.

Валерий Петрович должен был это видеть.

— Красивые, — сказал Павел, не сразу понимая, что произнёс это вслух. — Красота — это функция, — ответил голос сзади.

Павел обернулся. Виктор стоял с планшетом в руках — измождённый вид, графики телеметрии на экране. Тот же вид, что и в Москве месяц назад, только загар от пустынного солнца.

— Три дня как начали тесты, — сказал он без приветствий. — Есть проблемы.

— Какие?

Виктор повернул планшет экраном к нему. На графике — две линии: синяя и красная. Синяя — японские приводы, гладкая, как шёлк. Красная — китайские, с мелкими зубцами, похожими на кардиограмму. — Люфт, — объяснил он. — 0,3° на холостом ходу, до 0,5° под нагрузкой. Кентавры с такими приводами не могут выдержать допуски на сборку. Болт, который нужно закрутить с моментом двадцать ньютон-метров, получает либо пятнадцать, либо двадцать пять. На Луне развалится через месяц, когда термоциклы разболтают соединения. На Меркурии — через три дня.

Павел повернулся к Кентаврам — стройным, элегантным машинам с руками, способными собирать микросхемы, — и представил их на Меркурии, под палящим солнцем, с люфтом в полградуса. — Решение есть? — Два варианта. Первый — ждать японцев, месяц, два, полгода. Второй — компенсировать программно.

Вайшали, стоявшая рядом с графиками, подняла голову от планшета и подошла ближе, показывая экран Павелу. — У нас есть датчики силы, обратная связь работает в реальном времени. Нужна нейросеть, которая будет обучаться на каждом затянутом болте. Теоретически — возможно. Практически — никто ещё не пробовал на таком железе. Не уверена, что успеем за неделю, но нам нужны данные — много данных. Каждый болт, каждая ошибка — это обучающая выборка. — Три Кентавра с китайскими приводами уже работают, — согласился Виктор. — Логи идут каждую секунду. За сутки наберём тысячи примеров. — Этого мало для обучения с нуля, — возразила Вайшали. — Но достаточно для дообучения базовой модели. У нас есть симуляции из Бангалора — сто тысяч виртуальных болтов. Перенесём веса, донастроим на реальном железе.

Павел наблюдал за ними — два специалиста, два языка, железо и софт, но они говорили об одном и том же. Это было хорошим знаком.

— Что нужно от меня? — спросил он.

— Приоритет для моей команды в Бангалоре — чтобы не дёргали на другие задачи, — ответила Вайшали. — И вычислительные мощности: обучение модели требует GPU-кластер. — Она взглянула на Виктора. — Сколько нам нужно времени?

— Пять дней на разработку, ещё два на валидацию. К субботе будем готовы.

— Ресурсы будут, — сказал Павел. — Начинайте.

Следующие дни слились в один непрерывный поток. Павел вставал в шесть, ложился в полночь, а между этими точками — совещания, тесты, отчёты, звонки в Москву и Пекин. Пауки на скале, Крабы с грузами, Кроты в песке — всё работало, скрипело, гудело. Пыль забивала фильтры и скрипела на зубах.

Но главное — Кентавры. Виктор и Вайшали работали по четырнадцать часов в сутки, и их модули стояли рядом — два тесных помещения, соединённых коротким коридором, где постоянно горел свет. Павел заходил к ним ночью и видел одну и ту же картину: Виктор за терминалом с графиками телеметрии, Вайшали — с логами обучения нейросети, и между ними — непрерывный диалог через открытую дверь.

— Люфт на пятом болте — ноль четыре градуса, — докладывал Виктор.

— Вижу. Модель предсказала ноль три. Корректирую веса, — отвечала Вайшали, не отрывая глаз от экрана.

— Момент затяжки — двадцать два ньютон-метра вместо двадцати. Переучилась?

— Нет. Компенсирует предыдущую ошибку. К десятому болту выйдет в ноль.

Павел слушал их перекличку — технический жаргон, цифры, короткие фразы без лишних слов — и понимал: они работают как одна система. Виктор даёт данные, Вайшали обучает модель, модель улучшается, Виктор тестирует снова. Замкнутый цикл, который с каждым часом становился точнее.

На третий день — первый успех. Кентавр с китайскими приводами собрал тестовый модуль с точностью 0,15° — вдвое лучше, чем без компенсации. На четвёртый — 0,12°. На пятый — 0,10°, почти на уровне японских приводов.

— Как? — спросил Павел, глядя на графики.

Вайшали и Виктор стояли рядом, оба помятые после бессонной ночи, с кофеиновым тремором в руках. Вайшали ответила первой:

— Нейросеть обучается на каждом затянутом болте. Входные данные — датчики силы, угол поворота, скорость привода. Выход — коррекция момента. После ста болтов модель понимает привод лучше, чем спецификация от производителя.

— Это работает только на этом конкретном приводе? — спросил Павел.

Виктор покачал головой. — Нет. Модель обобщается. Новый привод — сто болтов на калибровку, потом работает. Мы можем ставить любые приводы, хоть индийские, хоть иранские.

— Софт компенсирует, — добавила Вайшали с усталой улыбкой. — Вашингтон хотел контролировать железо. Но они забыли про математику.

Он окинул их взглядом — двух измотанных специалистов, которые только что обошли политическую блокаду через инженерию — и кивнул. Этого было достаточно.

Второй ангар — «Кокон» — был закрыт для посторонних. Внутри, под герметичным куполом с пониженным давлением, располагался макет завода «Точка Ноль» — того самого, который через несколько лет должен заработать на Меркурии. Павел вошёл через шлюз, надев комбинезон и маску, и почувствовал, как уши закладывает от перепада давления — внутри поддерживали десятую часть атмосферы, как на настоящем заводе.

Под ногами — не бетон, а серо-коричневый порошок, хрустящий под подошвами. Симулянт — двадцать тысяч тонн искусственного реголита, синтезированного по меркурианскому составу: оксиды железа, алюминия, кремния. Его везли сюда полгода — железной дорогой из Ланьчжоу, грузовиками через перевал. Кроты рыли в нём траншеи, солнечные печи плавили его в слитки. Настоящий Меркурий был в ста миллионах километров, но здесь всё было максимально близко к реальности — кроме гравитации.

Полумрак. Оранжевое свечение пульсирует в центре — расплавленный металл течёт из солнечной печи, концентрированный свет бьёт через кварцевые окна, и сталь превращается в жидкую реку, стекающую по гравитационно-поточной линии вниз: в форму, в слиток, в пруток, в проволоку. Визг, скрежет, снопы искр. В нос бьёт запах окалины и чего-то электрического — озон от дуговых сварочных головок. Павел остановился, заворожённый: это было похоже на кровеносную систему, на сердце, качающее сталь вместо крови. Всё здесь двигалось сверху вниз — расплав тяжелее шлака, чистый металл тяжелее примесей, готовые детали опускаются на нижний уровень. Гравитация как сортировщик. Здесь рождалось будущее — деталь за деталью.

Три станции WAAM — аддитивной дуговой сварки — работали одновременно, наращивая металл слой за слоем по цифровой модели. На одной из них рос корпус Паука — тонкие рёбра жёсткости, гнёзда для сервоприводов, пустоты для проводки. Всё создавалось за один проход, без болтов, без сварных швов — монолитная деталь прямо из проволоки.

На стапеле рядом лежала половина корпуса Крота — ещё тёплая, с характерными ребристыми полосами от послойного наращивания. Павел коснулся металла. Шершавый, настоящий. Не чертёж, не симуляция. Кусок будущего, материализовавшийся в китайской пустыне.

Руководитель производственной группы из Харбина — маленькая женщина в огромных очках, с усталым лицом человека, который провёл здесь слишком много ночных смен — заметила его интерес и отошла от терминала, где двое её инженеров отслеживали параметры плавки.

— Вся линия работает на пяти мегаваттах, — сказала она, опережая вопрос. — Печи, WAAM-станции, CNC-фрезеры для финишной обработки. На Меркурии энергия будет бесплатная, здесь платим за каждый киловатт, но точность процессов та же. — Она обвела рукой купол. — Пока тестируем при десятой атмосферы. Следующий этап — вакуумные камеры для критичных узлов. Потом полный цикл при лунном давлении. К Меркурию подойдём постепенно. — Она помолчала, взгляд скользнул к одной из сварочных головок. — Проблема — вот эта горелка. Немецкая. Под экспортным контролем. Единственная, которая даёт нужную точность на титановых сплавах. Если сломается — останемся без производства титановых узлов на неопределённый срок.

Горелка притягивала внимание — маленький кусок металла и оптики, от которого зависела вся программа. Одна деталь. Один поставщик. Одна точка отказа.

— Моя группа в Шэньчжэне работает над своей версией, — добавила она тише. — Двенадцать человек. Полгода до прототипа. Год — до серийного образца. Но пока… — Она пожала плечами. — Значит, не сломаем.

Павел узнал в этих словах интонацию Валерия Петровича — упрямство людей, которые делают невозможное, потому что выбора нет.

На шестой день — полный цикл испытаний. Все системы работали одновременно: Пауки на скале, Крабы с грузами, Кентавры на сборке, Кроты на добыче, «Кокон» на производстве. Центр управления гудел от голосов операторов, экраны пестрели телеметрией, графики ползли вверх и вниз, как кардиограммы живых существ. Павел стоял за спиной Виктора, наблюдая за данными. Всё шло по плану — почти.

— Микроотклонения, — сказал Виктор, не поднимая глаз от монитора. — Третий контур охлаждения. Температура.

Павел вгляделся в график — аккуратные зубцы, едва заметные, как тихие вдохи в записи дыхания. Ноль семь градуса. Три раза за сутки. Синхронизированы с калибровкой. — Это шум? — Шум — это когда ты знаешь источник, — ответил Виктор. — А когда не знаешь — это событие.

Этот тон был знаком. Так говорят о вещах, которые кажутся мелочью, но могут убить проект. — Что предлагаешь? — Остановить цикл. Перегнать тест отказоустойчивости. Найти источник. Это сутки, минимум.

Павел промолчал. Сутки — это ещё один день отставания от графика. Виктор ждал. Павел вспомнил звонок из Москвы: «Американцы запустили SunGrid. Нужно ускориться». — Запускаем по графику, — сказал он наконец. — Но журнал — на моём столе каждое утро. И если зубцы повторятся — остановимся. — Я записал, — отозвался Виктор.

Вечером Виктор принёс распечатку. Лист бумаги — старомодный жест в эпоху цифровых документов, но Виктор понимал силу физического присутствия вещей. Внизу — аккуратный почерк: «Повторение отклонения на 0,6°C. Режим — калибровка. Модуль — шлюз №2. Запрос на дополнительную проверку — отклонён».

Павел взял лист и долго смотрел на него, словно буквы могли рассказать больше, чем говорили. Ноль шесть градуса. Три раза за сутки. Синхронизация с калибровкой. Это могла быть ошибка датчика. Помеха в цепи. Программный глюк. А могла быть утечка в шлюзе — микротрещина, невидимая глазу, которая на Меркурии превратится в катастрофу за секунды.

Он знал, что должен сделать. Остановить испытания. Провести полную диагностику. Найти причину. Так требовала инженерная этика. Так говорил здравый смысл.

Но он также знал другое. Звонок из Москвы: «Американцы торопятся». Давление от Ли Вэя: «Пекин задаёт вопросы». Графики на стене, где каждый день задержки — красная линия, уходящая вниз. Инвесторы, которые уже нервничают. Индия, которая «пересмотрит участие». Тысячи людей, которые работают на этот проект, и все они ждут результатов.

Ноль шесть градуса.

Валерий Петрович бы остановил. Он всегда останавливался, когда сомневался. «Лучше месяц задержки, чем год исправлений». Но это было другое время, другой мир — государственные программы, не консорциумы с квартальными отчётами.

Запрос на дополнительную проверку — отклонён. Отклонён им. Его решение. Его ответственность.

Павел поставил ручку на бумагу, чтобы завизировать. Пальцы не двигались.

— Я подпишу, — сказал он вслух, то ли Виктору, то ли себе.

Но не подписал. Положил лист на стол, придавив его углом монитора, и уставился в тёмное окно. Завтра. Он решит завтра. Когда будут новые данные. Когда станет яснее.

Вечером терминал мигнул входящим вызовом.

На экране появился логотип частной космической компании — той самой, чьи ракеты садились на хвост и летали к МКС чаще других. Павел принял вызов.

Лицо на экране было знакомо по новостям: худое, с глубоко посаженными глазами, техасский акцент. За спиной — хаос рабочего кабинета, чертежи, модели ракет.

— Досточкин? У меня десять минут. — Голос был хриплый, без церемоний. — Я слежу за вашим проектом. Год назад появились патентные заявки — сплавы, алгоритмы роя, WAAM в вакууме. Вы не исследуете. Вы строите. И я хочу участвовать.

Павел не ожидал такой прямоты. — Участвовать как?

— Мои ракеты возят двести тонн на орбиту. Это больше любого вашего носителя. Коммерческий контракт, частная компания, без государственных печатей.

— Вы же понимаете, что это невозможно, — сказал Павел. — ITAR, CFIUS, экспортный контроль. Ваши законы не позволят.

Американец откинулся в кресле. — Знаю. Год пытался получить разрешение. Сенаторы, Пентагон, Белый дом. Везде одно и то же: критические технологии, потенциальный противник. — Он пожал плечами. — Не вышло. Пока.

— Тогда зачем звонок?

— Чтобы вы знали: когда проект заработает, правила изменятся. Деньги меняют правила. И тогда я приду снова.

— А если не изменятся?

Американец усмехнулся. — Тогда построю свои зеркала сам. На Марсе. Без разрешения Конгресса. — Он бросил взгляд куда-то за камеру. — Мне пора. Удачи с испытаниями.

Экран погас. Павел ещё несколько минут смотрел на тёмный монитор, думая о том, что союзники бывают в самых неожиданных местах.

На следующий день — созвон с Москвой. Павел сидел в маленьком кабинете административного модуля, на экране — три окна: Валерий Петрович из дома, Серёжа из офиса, Ли Вэй из соседнего корпуса.

— Давление растёт, — начал Павел. — Из Пекина, из Москвы. Американцы запустили SunGrid. Нам нужно ускориться — сократить фазу испытаний, перейти к Луне раньше срока.

Серёжа покачал головой.

— Это самоубийство. Мы не закончили калибровку, не нашли источник термических отклонений. Потеряем первую партию — проект отбросит на пять лет.

— Мы не можем ждать вечно, — возразил Павел. — Каждый месяц задержки — это потеря политической поддержки.

— Лучше потерять поддержку, чем потерять миссию, — сказал Валерий Петрович. — Месяц задержки — не год исправлений.

— Из Пекина давят, — добавил Ли Вэй. — Но я согласен с Серёжей. Если первая партия провалится — проект закроют. Не отложат. Закроют.

Павел помолчал. Четыре окна на экране, три голоса против. Он знал, что они правы. Знал с самого начала — просто не хотел признавать.

— Хорошо. Я подумаю.

Вечер. Павел стоял на крыше административного модуля — плоской площадке с антеннами и солнечными панелями — и смотрел на небо. Звёзды здесь были яркие, как нигде на Земле: пустыня, сухой воздух, отсутствие светового загрязнения. Млечный Путь разливался от горизонта до горизонта, и где-то там, среди миллиардов огней, была цель — планета размером с Луну, опалённая солнцем, ждущая их.

Шаги за спиной — два человека поднялись по лестнице. Виктор держал три кружки, Вайшали — термос. — Чай. Зелёный. Ли Вэй угостил, — сказал Виктор, протягивая кружку.

Павел взял её — горячий фарфор обжёг пальцы. Вайшали налила чай из термоса, и горьковатый аромат напомнил о чём-то давно забытом. — Нашли источник зубцов? — Нет ещё, — ответил Виктор. — Но сузили поиск. Скорее всего — калибровочный модуль в шлюзе. — Это может быть и софт, — добавила Вайшали. — Аномалия коррелирует с обновлением прошивки. Я проверяю логи. — Меня беспокоит, что мы продолжаем, не разобравшись, — сказал Виктор.

Павел молча качнул головой, но ничего не сказал. Он думал о графике, о давлении из Москвы и Пекина, о том, что времени нет. Они стояли втроём, глядя на звёзды. Ветер нёс запах песка и машинного масла.

— Почему вы здесь? — спросил он вдруг. — В пустыне, в тысячах километров от дома. Почему именно этот проект?

Виктор не сразу ответил. — Потому что это — настоящее. Не бумажки, не совещания. Здесь делают то, о чём я мечтал в институте. — Он отхлебнул чай. — Отец всю жизнь работал над этим проектом. Теперь моя очередь. Я вырос с мыслью, что космос — это то, ради чего стоит жить.

Вайшали задумалась, глядя на звёзды.

— У меня — проще. — Она сделала глоток чая. — Семья инженеров, Бангалор. В одиннадцать написала первую программу — сортировка пузырьком. Глупость, но я до сих пор помню, как числа выстроились в правильном порядке. — Она выдержала паузу. — Google предлагал втрое больше. Рекомендательные алгоритмы для видео — оптимизировать время просмотра, увеличивать вовлечённость. Хорошая работа, стабильная. Но это значило делать людей зависимыми от экранов. Использовать математику, чтобы украсть их время. Я не смогла. А здесь — тысяча роботов на другой планете, учащихся работать вместе. Сложнейшая задача координации, которую никто раньше не решал. Это невозможно. Поэтому — интересно. И… правильно.

Павел слушал их — два разных ответа, два разных пути — и понимал, что проект держится не на технологиях. Он держится на людях, для которых невозможное — единственная причина вставать по утрам.

— Вы боитесь? — спросил Виктор. — Боюсь, когда не знаю, что делать. Сейчас знаю. Просто сложно. — А когда не знаете? — Тогда страшно. — Павел отхлебнул чай. — Отец говорил: страх — это компас. Он показывает, где опасность. Не надо его игнорировать. Надо слушать.

Вайшали посмотрела на него внимательно, и Павел понял, что разговор свернул к тому, чего он боялся. — Вы слушали нас сегодня, — сказала она тихо. — Про зубцы в телеметрии. Про аномалии в прошивке. Что решили?

— Давайте разбираться, — сказал Павел. — Завтра с утра.

Три дня диагностики. Источник нашли: окислившийся контакт в калибровочном модуле, микроскопическая коррозия от песчаной пыли. Заменили за час. Зубцы исчезли.

— Всё? — спросил Павел.

— Технически — да. — Виктор закрыл журнал. — Но паттерн был слишком регулярный для случайного окисления.

Павел кивнул. Ему хотелось верить, что проблема решена.

Следующие месяцы — вакуумные камеры. Условия, близкие к лунным: разрежённая атмосфера, перепады температур, лунная пыль — абразивная, въедливая, хуже земной. Проблемы возникали постоянно: перегрев приводов, сбои связи, ложные срабатывания датчиков. Каждую неделю — новый баг, новая доработка, новый цикл тестов. Виктор вёл журнал отказов, Вайшали переписывала код, харбинские инженеры меняли сплавы и покрытия.

К концу года роботы работали в вакууме так же надёжно, как на открытом воздухе. Павел смотрел на графики отказов — кривая шла вниз, асимптотически приближаясь к нулю. Технология работала. Но впереди — годы: тесты на радиационную стойкость, интеграция всех систем в единый комплекс, просчёт траекторий доставки, логистика развёртывания на лунной поверхности. Как скомпоновать груз, чтобы роботы могли распаковаться сами. Как синхронизировать сотни машин с задержкой связи в полторы секунды. Как не потерять всё из-за одной ошибки в первые минуты. Работы хватит надолго.