Инструктаж

Москва. Закрытый НИИ. Март 2026.

Конференц-зал был рассчитан человек на сто, но сегодня в нём собралось от силы двадцать. Они сидели разрозненными группками, как пассажиры ночного поезда, случайно оказавшиеся в одном вагоне: кто-то уткнулся в телефон, кто-то листал распечатанные материалы с грифом «Для служебного пользования», кто-то просто смотрел в потолок с выражением человека, которого оторвали от важных дел ради очередной бюрократической блажи.

Марина Сергеевна Козлова, начальник отдела перспективных разработок из РКК «Энергия», оглядела зал и поймала взгляд седого мужчины в свитере крупной вязки. Тот слегка кивнул — она узнала академика Семёнова, ядерщика из Курчатовского. Значит, не она одна получила странное приглашение на «стратегическое совещание по проекту особой важности» без указания темы.

Странная компания. Молодой парень у окна — худой, в очках — что-то объяснял соседке, тыча пальцем в экран планшета; до Марины долетели обрывки про нейросети и какой-то рой. Рядом сидел крепкий мужик с обветренным лицом и руками, которые знают, что такое физический труд. Чуть поодаль — женщина в строгом костюме, перед ней ноутбук с графиками орбит. У дальней стены, скрестив руки на груди, стоял коренастый человек в полярной куртке — загар, выеденный ветром, а не солнцем. В первом ряду, едва помещаясь в стандартном кресле, сидел мужчина лет тридцати пяти — широченные плечи, бугры мышц под пиджаком, словно он заехал сюда прямиком с конкурса бодибилдеров. Но что-то в его спокойной уверенности подсказывало Марине: этот здесь главный.

— Извините, — Марина обратилась к соседу справа, мрачному типу в мятом пиджаке, — вам тоже ничего не объяснили?

— «Приглашение к участию в работе межведомственной группы», — процитировал тот. — И подпись такого уровня, что отказаться было нельзя.

Марина кивнула. На входе каждому выдали бланк — подписку о неразглашении. Она расписалась не глядя, но теперь, оглядывая зал, подумала: что же такого секретного можно рассказать этой странной компании?

Дверь открылась. В зал вошли двое. Марина ожидала увидеть чиновников или генералов, но эти двое выглядели совсем иначе.

Старший — пожилой мужчина, невысокий, плотный, с редеющими седыми волосами и внимательными глазами за стёклами очков в тонкой оправе. Старомодный пиджак, без галстука, потёртый портфель, из которого торчал уголок чертежа. Так выглядят люди, которые всю жизнь что-то строят, а не управляют теми, кто строит.

Рядом — молодой человек, совсем молодой, лет двадцати с небольшим, худой, с юным лицом. Строгий костюм сидел на нём неловко, словно он ещё не привык к такой одежде.

Странная пара.

— Меня зовут Валерий Петрович Гончаренко, — сказал он, не повышая голоса. — Я директор НИИ проблем космоса. Вы, вероятно, о нас не слышали — мы небольшой институт, и это было сознательным решением. — Он указал на молодого человека рядом. — Это Сергей Юрьевич Гришин, руководитель аналитического отдела группы «Вектор».

Марина заметила, как несколько человек в зале переглянулись. Группа «Вектор» была легендой — о ней ходили слухи, но никто толком не знал, чем она занимается. А этому парню на вид было года двадцать два, не больше.

Гончаренко обвёл взглядом зал, задерживаясь на каждом лице.

— Прежде чем начать, я хочу убедиться, что все здесь. — Он достал из портфеля сложенный вчетверо лист. — Давайте по порядку. Представьтесь, пожалуйста.

— Козлова Марина Сергеевна, РКК «Энергия», носители и орбитальная сборка.

— Семёнов Алексей Иванович, Курчатовский институт, ядерная энергетика.

— Новиков Артём Викторович, Сколтех, робототехника и нейросети.

— Орлова Елена Александровна, ГАИШ, орбитальная механика и баллистика.

— Волков Дмитрий Сергеевич, НПО Лавочкина, космические аппараты.

— Фёдоров Михаил Александрович, ВИАМ, материаловедение.

— Морозов Игорь Петрович, Арктический институт, автономные системы в экстремальных условиях.

Гончаренко сложил список.

— Я понимаю, что вас вырвали из привычной работы без объяснений. Это было необходимо. То, что вы сейчас услышите, находится под грифом секретности, и я прошу вас отнестись к этому серьёзно.

Пауза. Марина заметила, как по залу пробежала волна — люди выпрямились, отложили телефоны.

— Вам предлагают построить систему, которая изменит человеческую цивилизацию, — продолжил Валерий Петрович. — Не улучшит. Не модернизирует. Изменит — так же радикально, как её изменил огонь или электричество.

Кто-то хмыкнул. Валерий Петрович кивнул:

— Да, я знаю, как это звучит. Но позвольте объяснить, о чём речь.

Он выдержал паузу.

— Цель — поймать Солнце.

Несколько человек переглянулись.

— Мы построим на Меркурии первые автоматические заводы. Эти заводы будут строить новые заводы, роботов, масс-драйверы и зеркала. Сотни миллионов зеркал. Масс-драйверы — это электромагнитные катапульты — будут выстреливать зеркала в космос, и вместе они образуют Рой, который перехватит один процент солнечной энергии и направит её на Землю.

Он обвёл взглядом зал.

— Один процент. Этого хватит, чтобы закрыть все энергетические потребности человечества. Навсегда. Бесплатное электричество для каждой страны, каждой деревни, каждого дома. Опреснение океанов, чтобы пустыни зацвели. Синтез топлива для самолётов. Переработка углекислого газа. Конец энергетической бедности.

Тишина. Потом Фёдоров негромко сказал:

— Звучит как сказка.

— Сказка — это когда никто не знает, как, — Валерий Петрович чуть улыбнулся. — А у нас есть чертежи. Сегодня покажу. Начнём с места, где всё это будет происходить.

Экран за спиной Валерия Петровича ожил, показав серую, изрытую кратерами поверхность. Меркурий — ближайшая к Солнцу планета.

— Первый вопрос, который вы зададите: как строить завод в аду? — Валерий Петрович вывел на экран список. — Вакуум. Температурные перепады от плюс четырёхсот тридцати до минус ста восьмидесяти градусов. Абразивная пыль, заряженная электростатикой. Радиация.

Он помолчал.

— Если вы попробуете выгрузить туда обычный станок, он умрёт через час. Смазка испарится. Металлы при соприкосновении сварятся намертво. Термическая усталость разрушит подшипники.

Семёнов кивнул — это была его территория, экстремальные среды.

— Решение называется «Кокон», — Валерий Петрович переключил слайд. На экране появилась трёхмерная модель: многослойный купол на поверхности планеты. — Мы не строим завод на Меркурии. Мы привозим его с собой, упакованным в герметичный кокон.

Модель развернулась, показывая разрез. Внешняя оболочка, термоизоляция, внутренняя среда.

— Кевларовый купол. В сложенном виде занимает половину грузового отсека, но при наполнении техническим газом превращается в цех площадью пятьсот квадратных метров. Внутри — давление одна десятая атмосферы. Этого достаточно для жизни механизмов: газ создаёт среду, в которой работает жидкая смазка, есть конвекция для отвода тепла, металлы окисляются и не свариваются при контакте. Оазис посреди космической пустыни.

Валерий Петрович переключил слайд. Солнечная печь: огромное зеркало, фокусирующее свет в точку.

— А снаружи — вакуум. И вакуум — наш друг. На Земле, чтобы расплавить металл, мы тратим гигаватты электричества или сжигаем тонны угля. На Меркурии солнечный поток — девять киловатт на квадратный метр, в шесть-семь раз больше, чем на орбите Земли. Сначала, пока нет зеркал, мы плавим электричеством — солнечные панели на Меркурии дают огромную мощность. Но как только завод произведёт первые зеркала, мы переключаемся на солнечные печи: зеркало фокусирует свет прямо в тигель — две тысячи градусов без единого ватта электричества. Теплопотерь практически нет: в вакууме нет конвекции, тепло уходит только излучением.

Он вывел на экран таблицу элементов.

— Ресурсы. Меркурий — аномальная планета. Гигантское металлическое ядро, лишь слегка присыпанное каменной коркой. Железа — семьдесят процентов. Кремния — двадцать процентов. Алюминия, магния, титана — достаточно. Углерода почти нет — нет пластиков, резины, масел. Но нам они и не нужны в больших количествах. Мы везём с Земли только то, что невозможно сделать на месте: электронику, оптику, точную механику. Мы называем это «витаминами» — один процент массы. Остальные девяносто девять процентов — из местного сырья. На каждый килограмм груза с Земли — сто килограммов готовой техники.

Валерий Петрович сделал паузу.

— Но на Меркурий мы полетим не сразу.

Он переключил слайд. На экране появилась Луна — знакомый серый диск с тёмными морями.

— Сначала — Луна. Тестовый полигон. Отработаем всё здесь, в полутора световых секундах от Земли, прежде чем лететь за сто миллионов километров.

На экране появилась сравнительная таблица.

— Луна — другая. Железа в коре всего десять процентов против семидесяти на Меркурии. Кремния и алюминия — больше.

— Погодите, — перебил Семёнов. — На Луне солнечный поток в шесть раз слабее, чем на Меркурии. Вы об этом подумали? Солнечные печи там будут работать совсем иначе.

Гончаренко кивнул Гришину. Тот встал.

— Мы это просчитали. — Голос у него был неожиданно уверенный для его возраста. — Да, солнца в шесть раз меньше. Железа — в семь раз меньше. В сумме — производство будет в тридцать-сорок раз медленнее, чем на Меркурии.

Он сделал паузу, давая цифрам осесть.

— Но нам и не нужна скорость. Луна — испытательный стенд. Мы не гонимся за коэффициентом сто к одному. Десять к одному — достаточно. Можем позволить себе больше завозить с Земли, останавливать производство на лунную ночь. Главное — доказать, что система работает. А если понадобится непрерывный цикл — у Росатома уже есть совместный с Китаем проект лунного реактора на тридцать третий — тридцать пятый год. Мощность — до десяти мегаватт. Мы просто ускорим эти планы.

Семёнов кивнул.

— Подтверждаю. Курчатовский институт участвует в проекте.

Гришин сел обратно. Гончаренко продолжил:

— И главное преимущество Луны — связь почти в реальном времени. Если что-то пойдёт не так, мы узнаем через секунду, а не через пять-десять минут. Можно вмешаться, поправить, перепрограммировать. Луна — наш испытательный стенд. Меркурий — цель.

— Теперь — роботы. — Валерий Петрович переключил слайд. На экране появились четыре силуэта: что-то вроде паука, портальный кран на колёсах, машина с манипуляторами и приземистый бульдозер. — Это не андроиды из фантастики. Это специализированные рабочие машины, каждая под свою задачу. Сейчас покажу каждого подробно, но сначала — общая картина.

Артём поднял руку.

— Вы показываете четыре типа. Сколько всего единиц нужно для старта?

— Пятьдесят шесть. — Валерий Петрович вывел таблицу. — Шестнадцать пауков, двенадцать крабов, двадцать четыре кентавра, четыре крота. Это монтажная бригада — спецназ, который строит первый завод.

— Пятьдесят шесть роботов, — повторил Фёдоров. — И кто их чинит, когда они ломаются?

— Никто. — Валерий Петрович встретил его взгляд. — Они одноразовые.

Тишина.

— Это роботы Первого Поколения. Собраны на Земле из лучших материалов — титан, карбон, кевлар. Оптимизированы по массе для запуска. Дорогие, точные, хрупкие. Рассчитаны на работу в вакууме до того, как будет построен защитный купол.

Он помолчал.

— Их задача — построить завод за семь дней. После этого их ресурс исчерпан. Мы их не чиним. Потому что потом завод начинает печатать Второе Поколение.

Экран разделился пополам. Слева — изящный робот в белых керамических плитах и золотой фольге, как у спутников NASA. Справа — грубый шестиугольный корпус из некрашеной стали, с видимыми сварными швами.

— Первое Поколение — титан, керамика, карбон. — Валерий Петрович указал налево, потом направо. — Второе Поколение — сталь, чугун, алюминий. На Меркурии делаем из того, что есть.

Семёнов поднял руку.

— А двигатели? Аккумуляторы?

— Все роботы на бесщёточных электромоторах, — ответил Валерий Петрович. — Первое Поколение использует твердотельные литиевые аккумуляторы — без жидкого электролита, который может замёрзнуть или вскипеть, — медные обмотки, неодимовые магниты. Компактно, эффективно, дорого. Второе Поколение — натрий-серные аккумуляторы, которые мы производим на месте. Сера — побочный продукт переработки руды, натрий добываем из реголита. Обмотки алюминиевые вместо медных, ферритовые магниты вместо неодимовых — тяжелее, но всё из местных материалов. Контроллеры моторов — часть «витаминов».

На экране появился Паук-З — шестиногое существо из белой керамики и титана, чьи суставы прятались под золотистыми гофрами термоизоляции, словно робот позаимствовал свой гардероб у спутников NASA. Четыре пары стереокамер за сапфировым стеклом смотрели на зал с холодным любопытством насекомого, а на спине, как рюкзак альпиниста, крепилась катушка с пятьюстами метрами силового кабеля.

— Восемьдесят два килограмма на Земле, — сказал Валерий Петрович. — Тридцать один на Меркурии. Когти из карбида вольфрама с микро-плазменным буром в каждой лапе. Он карабкается по отвесным скалам, которых никогда не коснётся нога человека, тянет за собой кабель и разворачивает солнечные вышки на пиках вечного света. У нас таких шестнадцать — мы ожидаем потери.

Он помолчал.

— Пауков мы на Меркурии производить не будем. Они нужны только на начальном этапе — затащить кабели на скалы, развернуть вышки. Потом шестнадцати штук хватит на всё время проекта: инспекция, ретрансляция связи, мелкий ремонт на высоте. Массово производить будем Крабов и Кротов — тех, кто нужен постоянно.

Он переключил слайд, и на экране возникла громада Краба-З — П-образная ферменная арка на четырёх колёсах, каждое из которых было выше человеческого роста. Конструкция напоминала портальный кран, скрещённый с марсоходом: ажурная, но мощная рама из алюминиевых труб в белых термоодеялах, безвоздушные сетчатые колёса из блестящей пружинной стали, телескопические ноги, скрытые под серыми кевларовыми гармошками.

— Грузоподъёмность — до десяти тонн, — продолжал Валерий Петрович. — Краб проезжает над грузом, поднимает его лебёдками и везёт. Выгрузка модулей с корабля, расчистка площадки, логистика — всё на нём.

Третий слайд показал Кентавра-З — шестиколёсный ровер с человекоподобным торсом, увенчанным блоком камер на выдвижной штанге. Две руки-манипулятора, полностью закрытые серыми надутыми рукавами из тефлоновой ткани, придавали ему сходство с глубоководным водолазом. Он выглядел почти дружелюбно — насколько может выглядеть дружелюбно машина, созданная для работы в аду.

— Кентавр — это наши руки и глаза, — сказал Валерий Петрович. — Семь степеней свободы в каждом манипуляторе. Он крутит болты, соединяет разъёмы, варит швы. Алгоритмы обучаются на каждой операции, постоянно совершенствуются. К моменту высадки на Меркурий система будет полностью автономной.

Он помолчал.

— На каждом заводе нужен хотя бы один Кентавр — собирать роботов, загружать масс-драйвер. Двадцати четырёх штук с Земли не хватит. Поэтому мы будем производить упрощённую версию — Кентавр-М. Грубее, тяжелее, но справляется.

Последний робот в галерее был приземистым и широким, как бульдозер: гусеничная платформа со скелетными траками, бронированный чугунный корпус высотой едва выше метра, и огромный отвал спереди — три с половиной метра полированной от трения стали.

— Крот-М, — представил Валерий Петрович. — Шахтёр. Грызёт грунт и подаёт его на конвейер к печи. Тонна веса, из которой только десять килограммов — импорт с Земли. Всё остальное — местное железо и чугун. Простой, надёжный, массовый. Таких у нас будут тысячи.

Он выключил галерею роботов и вывел на экран новый слайд — схему, похожую на план города, вид сверху.

— Теперь — где всё это происходит.

На экране развернулся кратер Прокофьева — вид сверху, довольно крупно. Рядом с краем кратера стоял завод: белый надувной купол «Кокона», светящийся тигель плавильни с лучом света с орбиты, МГД-труба от тигля к куполу. Два толстых кабеля спускались от солнечных панелей на рёбрах кратера.

— Завод «Точка Ноль», — сказал Валерий Петрович. — Первая производственная ячейка. Смотрите внимательно: снаружи и внутри — два разных мира.

Он указал на область за пределами купола.

— Здесь — ад. Вакуум, радиация, температурные перепады в шестьсот градусов. Но именно здесь происходит самое важное: плавка. Солнечная печь концентрирует свет прямо в тигель, расплавляя металл. Электролизёр разделяет расплав на компоненты: железо оседает вниз, алюминиевый шлак всплывает, кислород бурлит на аноде и сжижается в баки.

Он провёл пальцем по трубе, ведущей к куполу.

— А здесь — фокус. Как передать расплавленный металл при полутора тысячах градусов через стену, не потеряв атмосферу?

— Шлюз? — предположил Артём.

— Слишком медленно. Мы будем использовать МГД-насос — магнитогидродинамический ввод. Труба-сэндвич из керамики и индукторов. Магнитное поле толкает расплав, как кровь по артерии. Пробка из самого металла обеспечивает герметичность. U-образный гидрозатвор внизу — дополнительная страховка.

Экран сменился на разрез — вид сбоку, показывающий внутренности купола и внешние конструкции одновременно.

— Внутри — цивилизация. Азотная атмосфера, одна десятая земного давления. Достаточно для смазки, конвекции, нормальной работы механизмов.

Валерий Петрович начал водить указкой по схеме.

— Расплав поступает в промковш — буферную ёмкость на две-три тонны. Оттуда — в машину непрерывного литья: медный кристаллизатор вытягивает заготовку. Дальше — прокатный стан: клети превращают заготовку в листы и плиты для корпусов, в пруток для осей и валов. Волочильный стан — пруток в проволоку для сварки. Резка, гибка, сварка — и готовы основные детали. Для мелких сложных элементов — 3D-печать: робот-манипулятор плавит проволоку дугой и наплавляет деталь слой за слоем. Фрезеровка для точных поверхностей. И наконец — сборочный стапель: стальной скелет, батарея из местного натрия и серы, «витамины» с Земли — и через сорок восемь часов новый робот выезжает из шлюза.

Почти замкнутый цикл. Один процент массы — импорт. Но этот один процент превращается в сто процентов готовой техники.

Валерий Петрович переключил слайд, и на экране появилось нечто похожее на железнодорожную колею, уходящую к горизонту, — только вместо рельсов были ряды электромагнитных катушек, а вместо поезда — обтекаемая капсула с чем-то свёрнутым внутри.

— Всё, что я показал — роботы, завод, цикл производства — это инфраструктура. Подготовка. Вот для чего всё это строится.

— Масс-драйвер. Электромагнитная катапульта длиной в несколько километров. Груз разгоняется до четырёх и трёх десятых километра в секунду — вторая космическая для Меркурия — и уходит в космос. Никакого топлива, никаких ракет. Только электричество от наших солнечных башен.

Он показал анимацию: капсула скользит по направляющим, катушки вспыхивают одна за другой, разгоняя её всё быстрее — и в конце концов она срывается с края эстакады и уходит в чёрное небо.

— Что мы запускаем? Зеркала. Прокатный стан даёт нам не только проволоку для роботов, но и тонкую алюминиевую фольгу. Сто на сто метров, толщина — доли миллиметра. В свёрнутом виде — рулон, который помещается в капсулу размером с холодильник. Каждые два часа — новый пуск. На орбите капсула раскрывается, зеркало разворачивается, начинает вращаться — и становится частью Роя.

Кентавры загружают капсулы. Крабы доставляют рулоны от сборочного цеха. Датчики на направляющих следят за износом. Конвейер работает двадцать четыре часа в сутки.

Валерий Петрович помолчал.

— Один завод — шестьсот зеркал в день. Тысяча заводов — двести миллионов зеркал в год. Энергии — в сто раз больше, чем потребляет весь мир.

Тишина в зале стала осязаемой.

Марина подняла руку.

— Валерий Петрович, семь дней — это с запасом или впритык? Что будет, если не уложимся?

— Впритык. — Валерий Петрович переключил слайд на график. — Роботы Первого Поколения умирают. Ресурс в вакууме ограничен. Титан прочен, но хрупок при термоциклировании. Кевлар деградирует от радиации. Чем дольше сборка — тем выше риск, что бригада выйдет из строя до запуска завода.

Он обвёл взглядом зал.

— Представьте высадку не как парад, а как муравейник. Люки открываются. Первыми высыпают юркие Пауки с катушками кабеля и бегут вверх по склонам кратера — каждый час на счету, роботы умирают. Затем выползают тяжёлые Крабы, таща за собой тюки с надувным куполом. Кентавры суетятся вокруг, соединяя шланги и кабели. Всё это происходит в абсолютной тишине вакуума, под жёстким светом звёзд.

— Семь дней, — повторил он после паузы. — На седьмой — первый робот Второго Поколения выезжает из шлюза. С этого момента завод начинает воспроизводить себя.

На экране появилась кривая, уходящая почти вертикально вверх. — И вот здесь начинается магия. Экспоненциальный рост. — Валерий Петрович указал на начало графика: — Полгода — один завод, один масс-драйвер, сто роботов. К концу года — десять масс-драйверов, потому что заводы тоже строят заводы. — Он провёл пальцем дальше по кривой. — Полтора года — десять. Три года — сотня. Четыре года — тысяча масс-драйверов, двадцать тысяч роботов. К этому моменту мы уже производим в сто раз больше энергии, чем потребляет весь мир. И здесь экспонента заканчивается. — Он остановился. — Переходим в режим поддержания. Цель достигнута.

Несколько секунд никто не говорил. — Тысяча, — тихо повторил Семёнов. — Не миллион?

— Не миллион. — Валерий Петрович усмехнулся. — Я тоже сначала мечтал о миллионах. Но мой молодой коллега, — он кивнул на Гришина, — объяснил мне, что экспонента — инструмент, не самоцель. Нам не нужно покрыть весь Меркурий заводами. Нам нужно решить энергетическую проблему Земли. Тысяча масс-драйверов — достаточно.

Он выключил проектор. Экран погас.

— Вопросы?

Руки поднялись почти одновременно. Валерий Петрович кивнул Артёму.

— Управление. Как вы собираетесь координировать двадцать тысяч автономных юнитов? Это же логистический кошмар.

— На этот вопрос вы ответите лучше меня. — Валерий Петрович развёл руками. — Я уверен, что существует несколько подходов. Наша задача — выбрать самый надёжный и реализуемый. Единственное, что я знаю наверняка: сигнал от Земли до Меркурия идёт от четырёх до двенадцати минут, поэтому прямое управление невозможно. Система должна быть автономной.

Марина подняла руку.

— Отказы. В любой системе что-то ломается. Что происходит, когда ломается тысяча роботов одновременно?

— Ничего катастрофического. — Валерий Петрович пожал плечами. — Сломанный робот — это просто сырьё. Его подбирает исправный, везёт к печи, переплавляет в новые детали. Замкнутый цикл. Расходуются только «витамины», а их мы подвозим.

Фёдоров не поднимал руки — просто заговорил:

— Я тридцать лет на производстве. Никогда не видел системы без человека, которая работала бы дольше месяца. Всегда где-то кто-то должен подкрутить гайку, заметить дрожь в станке, принять решение, которое не укладывается в алгоритм.

Валерий Петрович покачал головой. — К моменту высадки на Меркурий мы пройдём два этапа: обучение на Земле в симуляторах и реальные тесты на Луне. Каждая ошибка, каждое нештатное решение — это обучающий пример для нейросети. К Меркурию алгоритмы будут натренированы на миллионах часов реальной работы. Мы рассчитываем, что система будет полностью автономной с первого дня. А удалённое подключение через VR — только для исключительных случаев, когда что-то пойдёт совсем не так.

Семёнов поднял руку.

— Коронарные выбросы. На такой орбите электроника получит полную дозу. Резервирование закладываете?

— Обязательно, — кивнул Валерий Петрович. — Критические узлы дублированы трижды. Плюс пассивная защита: чувствительная электроника прячется внутри стальных корпусов, которые экранируют от протонов. А датчики солнечной активности дадут предупреждение за несколько часов — роботы успеют уйти в тень кратера.

Марина подняла руку.

— Валерий Петрович. Сколько времени нужно, чтобы это построить?

— От первой высадки до выхода Роя на полную мощность — на бумаге десять лет. По факту, скорее всего, пятнадцать. — Он сложил руки на груди. — Я понимаю, что это звучит как вечность. Но Китай строил Три Ущелья семнадцать лет. Мы строили БАМ двадцать. Это — сопоставимо. Только приз в конце — не плотина и не железная дорога.

Он сделал шаг к залу.

— Нам предстоит совместно проработать этот проект и представить его международному консорциуму. Россия не будет строить это в одиночку — проект слишком велик. Робототехника, металлургия, космонавтика, энергетика, материаловедение — всё это придётся согласовывать с партнёрами. То, что вы видели сегодня — это наше видение. Но вы эксперты, вам виднее, как это должно работать на самом деле.

Качок из первого ряда — тот, которого Марина приняла за главного — поднялся со своего места.

— Павел Досточкин, группа «Вектор», — представился он. — Мы работаем совместно с Администрацией над операционной частью проекта. Ваша задача — подтвердить, что принципиальная проработка имеет смысл, уточнить детали и помочь подготовить материалы для обсуждения с иностранными партнёрами. У нас месяц. Не полгода, не год. Месяц. — Он обвёл взглядом зал. — Это проект высшего приоритета. Я не знаю, что у вас сейчас в работе, и мне это неинтересно. Но если придётся выбирать между вашими текущими проектами и этим — выбор уже сделан за вас. — Он помолчал. — По организации. Материалы получите сегодня вечером на защищённую почту — у каждого будет доступ к общей базе и к своему разделу. Вопросы по физике — к Валерию Петровичу, по робототехнике — к Артёму Новикову, он согласился координировать это направление. Еженедельные созвоны по средам, формат отчёта — свободный, главное — конкретика. Что непонятно, что не сходится, что нужно пересчитать.

Он сделал паузу.

— Вопросы?

Руки поднялись сразу в нескольких местах, но формального ответа никто не ждал — зал уже наполнился гулом голосов. Люди вставали, пересаживались, сбивались в группы — не по рядам, а по интересам. У окна Фёдоров размахивал руками, объясняя что-то про термоциклирование; Елена из ГАИШ разговаривала с Волковым из НПО Лавочкина — два специалиста по космическим аппаратам нашли друг друга мгновенно. Кто-то рисовал схемы на доске, кто-то листал материалы на ноутбуке. У сцены вокруг Гончаренко и Гришина собралась группа — Марина видела, как Артём и Семёнов подошли к ним и о чём-то оживлённо расспрашивали профессора, пока Гришин листал что-то на планшете.

Досточкин постоял у двери, обвёл взглядом зал — спорящих, рисующих, склонившихся над экранами. Довольно кивнул и вышел.